— Лишь бы в Ор-Капи не решили, что все, что мне понадобится узнать об этой крепости, я смогу узнать от вас, досточтимый Карадаг-бей.

Тайный посол и советник хана в последний раз улыбнулся признательной улыбкой человека, которому плюнули в лицо, и, искоса взглянув на Сулейман-бея, от его имени пригласил посла Сечи войти в ворота города.

— Неплохая будет столица, как считаете, Карадаг-бей? — слишком рискованно развивал свою мысль Хмельницкий.

— Столица чего? Созданной вами империи Дикого поля?

— Что вы! Никогда не помышлял. Имел в виду Великую Тавриду от Днепра до Дуная.

Хмельницкому интересно было бы видеть, как отреагирует на этот намек Карадаг-бей, но командующий войсками Перекопа упредил его ответ.

— Так что же все-таки ведет вас в Крым, полковник? — он спросил это по-татарски, очевидно, рассчитывая, что тайный советник хана переведет его слова. — И давно ли вы пришли на Сечь? До сих пор мы не слышали о таком атамане Сечи — Хмельницком, хотя нам известно обо всем, что там происходит.

И был не столько удивлен, сколько озадачен, услышав, что Хмельницкий спокойно заговорил по-татарски.

— Я всегда считал, что благополучие наших народов зависит от того, насколько прочно будут стоять стены Перекопа и валы Сечи. Зачем воевать между собой, если самими небесами нам предначертано помогать друг другу в борьбе против более грозных врагов?

— Тогда кто же вас послал решать судьбы этого мира? — обвел руками вокруг себя Сулейман-бей.

— Казаки.

— Посылает повелитель, а воины только повинуются. Кто сейчас является повелителем казаков?

— На Сечи считают, что теперь таким повелителем всех казаков являюсь я, — вскинул подбородок Хмельницкий.

Прежде чем что-либо ответить, седобородый командующий медленно, величественно повернул лицо в сторону Карадаг-бея: «Неужели?» На что будущий правитель Великой Тавриды утвердительно кивнул.

— Странно, — пальцами расчесал свою густую бороду Сулейман-бей. — До сих пор я считал, что правители способны договориться только о том, что сумели решить своими саблями их воины. И не помню, чтобы когда-нибудь правители прибывали сюда раньше воинов.

— Когда я решу навестить ваш благословенный край во второй раз, уважаемый Сулейман-бей, то, несомненно, учту традиции Перекопа, — заверил его Хмельницкий, в столь же высокомерной форме, что и прежде.

По части высокомерия он сейчас явно переигрывал, прекрасно понимая при этом, что в восприятии татарских чиновников высокое положение неотделимо от не менее высокого мнения о себе.

Сулейман-бей вновь поскреб бороду толстыми узловатыми пальцами и подозрительно осмотрел небольшой эскорт Хмельницкого. Перехватив этот взгляд, полковник понял, что лучше было бы, если бы с командующим войсками Перекопа они расстались до этого обещания. Вмиг помрачневший взгляд Карадаг-бея тут же подтвердил его худшие опасения.

Заезжий двор, в котором им предписано было расположиться, содержался каким-то стариком-турком, некогда служившим офицером очаковского гарнизона. Возможно, поэтому его мрачная, частью выложенная из камня, частью из самана гостиница напоминала восточную цитадель, выдержавшую длительную осаду.

Перекоп-Шайтан и Корфат сразу же куда-то исчезли. Как исчезли и остальные обители заезжего двора. В то же время у массивных, поистине крепостных ворот появились два стражника в кожаных шлемах и кольчугах.

— Мы арестованы, полковник, — доложил Савур. Он попытался выйти за ворота, но был остановлен стражниками и возвращен в здание.

— Хочется думать, что это еще не арест, — как можно спокойнее предположил Хмельницкий. — Но что-то близкое к нему. Одно ясно: торг за наши головы начался. Возможно, пока что местных мурз сдерживает только страх перед гневом хана, который вряд ли простит убийство послов, направлявшихся к нему с дарами.

— Но ведь вы же спасли сына Тугай-бея. Неужели правитель Перекопа забыл об этом?

— Вспоминают, как и забывают, о подобных услугах только тогда, когда это выгодно.

— Зато нас, наверное, отстаивает Карадаг-бей, — с явной надеждой в голосе предположил Савур.

Этот казарлюга был неплохо обучен грамоте и даже успел полтора года проучиться в Киевской братской школе, откуда, как он сам объяснял, был изгнан за свой необузданный нрав и непомерно тяжелые кулаки. Теперь Хмельницкий мог засвидетельствовать: тем и другим Бог его не обидел. И если полковник решился взять его в адъютанты и телохранители, то лишь потому, что время от времени находил в нем знающего собеседника, с которым можно было поговорить о книгах, истории Руси-Украины, о вновь разгорающейся полемике между православными и католическими церквами.