Прошло несколько минут молчания, которые грек разбавил своим тостом во славу «мудрейшего из мудрейших правителей» и прекрасным, настоянным на олимпийских молитвах вином, прежде чем Хмельницкому стало ясно, что Ислам-Гирей не готов дать согласие прямо сейчас. И трудно сказать почему. Возможно, именно потому, что о нем сразу же станет известно в Стамбуле.

— Но пока что для меня достаточно было бы заверения в том, что войска вашего светлейшества готовы выступить против поляков уже нынешней весной.

— Чамбулы Тугай-бея, — напомнил хан о той договоренности, которой они завершили свою прошлую встречу. «Чего еще добивается этот неверный?!» — не понимал он.

— Появление чамбулов Тугай-бея может быть истолковано как помощь только перекопского мурзы. Важно, чтобы в решающий момент на поле боя появился отряд Вашего Величества.

— Он обязательно появится, — неожиданно подтвердил хан. — В нужный момент.

— Благодарю.

— Но тогда вам придется разделить славу с крымским ханом, — оскалил зубы в жестокой улыбке Ислам-Гирей. — Говорят, вы настолько славолюбивы, что вам трудно будет согласиться с этим.

— И славолюбив, и самолюбив, — кротко признал полковник. — Немного знаю историю, однако не приходилось встречать в ней имени правителя или полководца, который бы по своей воле согласился делить с кем бы то ни было славу победителя. Слава делится не от ее избытка, а от безысходности, из-за сложившихся обстоятельств.

Хан впервые рассмеялся. Настолько добродушно, что на какое-то время за европейским столом «Византии» — с греческим вином — забыли, что один среди них — грозный правитель Крыма, чьего слова или хлопка в ладоши достаточно, чтобы через несколько минут все они, включая хозяина таверны и его слуг, оказались на плахе. Или на кольях. Это уже зависело от сумасбродства хана.

«В любом случае главное достигнуто, — самолюбиво подытожил Хмельницкий. — Его согласие позволит мне прислать посольство для подписания такого соглашения, от которого бы польскому королю начал мерещиться дьявол».

— Как только вернусь на Сечь, сразу же стану готовить парламентеров. Пункты, которые будут предусмотрены в соглашении, окажутся вполне приемлемыми для нас обоих.

— Мы сделаем их приемлемыми, — грозно пообещал хан, торжествующе улыбаясь, и, подняв кубок с вином, неожиданно провозгласил: — За мудрого и славного атамана Сечи, гетмана Украины, господина Хмельницкого!

Все присутствующие за столом поднялись. Хмельницкий и Карадаг-бей обменялись затяжными взглядами заговорщиков.

«Советник ждал этого момента, — понял полковник, глядя в самодовольное лицо Карадаг-бея. — Ради него он организовал эту встречу, к нему осторожно подводил Ислам-Гирея».

— Границы Чехии недалеко от границ Украины, — сказал хан, считая, что со вступлением к соглашению покончено, а посему пора вспомнить о князе Тиборе.

— Их земли, особенно земли словаков, — мгновенно ожил трансильванец, — подступают к землям карпатских русинов, которые, в свою очередь, граничат с Русским воеводством Речи Посполитой, землей наших древнегалицких князей.

«Ваших древнегалицких князей?! — сдавленно изумился Хмельницкий. — Это что-то новое! Ну да сейчас не до полемики».

— Осталось подумать о человеке, который бы не побоялся вновь войти в чешское пламя и постепенно раздувать его, отвлекая внимание и силы австрийского императора. Причем делать это до тех пор, пока не окрепнут новые империи наши здесь, в степях, на берегах двух морей.

Взоры всех троих обратились к князю Тибору. Трансильванец не ожидал столь резкого перехода к придунайским проблемам, но ясно было, что в принципе готовился к нему.

— Кажется, есть человек, способный поискать такого «огнедышца», — пришел ему на помощь Карадаг-бей, только сейчас, подобно ловкому игроку, извлекая из рукава ту самую козырную карту, которая должна спасти всю игру. — Не так ли, князь Тибор?

— Вы имеете в виду княгиню Стефанию Бартлинскую? — уточнил трансильванец.

— Именно ее.

— В таком случае… Словом, это правда, яснейший, — обратился трансильванец к хану. — Такая женщина существует.

— Женщина?!

— В Европе они во многих случаях имеют куда большее влияние при дворах и на политику государств, чем на Востоке.

— Женщина, — вновь огорченно поморщился хан. — А не могла бы она украсить мой гарем? — подался через стол к князю.

— Гарем? Эта женщина — нет, не могла бы.

— Но речь идет о гареме хана!

— Она княжна.

— У меня несколько княгинь. Разных. И просто аристократок. Со всего мира. Это мои любимые наложницы.

— Но княгиня Бартлинская не может украшать чей-либо гарем. Для этого она слишком…

— Стара?

— Ей еще нет и тридцати.

— М-да, — недовольно проворчал хан. В таком возрасте он предпочитал уже изгонять из гарема. — И слишком некрасива?