Шрифт:
— Уверены, что казаки согласятся отпустить их без выкупа?
— Надеюсь, что моим гонцам удастся уговорить казаков… — скромно уточнил Хмельницкий.
Тугай-бей понимающе опустил глаза. Щедрость полковника переходила все мыслимые пределы. Мурза понимал, что в данном случае Хмельницкий преподносит ему урок великодушия, за который неминуемо придется платить. Даже в том случае, если полковник действительно не возьмет у него ни одного акче. Причем платить крупно, и не единожды. Но Тугай-бей готов был и к этому.
Они вышли во двор и какое-то время наблюдали, как казаки вместе с татарами ставят на берегу реки шатер и готовят нехитрое походное угощение. При этом все время поглядывали в сторону Днепра, нет ли гонцов.
— Не поехать ли навстречу им? — предложил Хмельницкий. — По дороге поговорим. Когда еще представится такая возможность!
— В седле с татарином можно договориться о чем угодно, кроме продажи коня, на котором это седло закреплено, — согласился мурза. — Но прежде вы все-таки примете мои дары.
Он хлопнул в ладоши, подзывая кого-то из своих слуг, и вскоре у хижины появились красавец-скакун, шатер из белого шелка, сабля, персидский ковер, два пистолета с украшенными червонным серебром рукоятями. Последней к ним присоединилась незаменимая деталь всякого татарского подарка — расшитый серебром красный чапрак [31] .
— Но мы же договорились, что я не принимаю выкупа.
— Это не выкуп, господин Хмельницкий, — молвил Тугай-бей по-польски. — Вы благородно отказались от выкупа за моего сына, что было воспринято мною с пониманием и благодарностью, однако вы не можете отказаться принять мой дар. Право на дар — священное право каждого татарина.
31
Чапрак — шерстяная подстилка под седло. По роскоши чапрака и особым узорам на нем татары умели определять и положение всадника в обществе, то есть его социальный статус, и даже его принадлежность к тому или иному роду.
— Но я недостоин такого богатства, такой роскоши, — жестом указал полковник на дары.
— Что вы, казак-баша! Скромность моего дара может быть оправдана только скромностью моего кочевого бытия.
Хмельницкий помнил, что бедность всякого татарина в самом деле может быть объяснена и оправдана только его кочевым бытием, так что в данном случае мурза не лукавил, а свято чтил традиции.
Хмельницкий долго осматривал и столь же долго хвалил каждый подарок, а главное, тонкий вкус дарящего. И это не было данью обычаю, мурза действительно одаривал его целым состоянием.
Сложив подарки на ковер и прогарцевав на огненном скакуне вдоль берега, полковник признался, что никогда не видел коня прекраснее, чем этот. И никогда не поверит, что такой конь может принадлежать ему. Возможно, конь и достоин такого подарка, но дело в том, что он, Хмельницкий, не достоин такого коня.
Тугай-бей совершенно забыл об условностях этикета и важности момента. Он расцветал от осознания того, что сумел угодить полковнику, но еще больше от того, что Хмельницкий тонко придерживается татарских обычаев.
— Главное, чтобы скакун был достоин своего хозяина. Верный конь — что последняя стрела в колчане. Пока ты расчетливо бережешь ее, она бережет тебя.
— Я не могу принять от вас эти дары, Тугай-бей, поскольку не желаю, чтобы это было воспринято как выкуп. Но и не могу отказаться от них, дабы ваши воины не истолковали это как неуважение к вам.
— Для мурзы не существует ничего более страшного, чем позор явного неуважения, — решительно подтвердил Тугай-бей. — Что подарено мурзой, то воздастся ему Аллахом.
— Я попытаюсь найти такой выход из положения, при котором ни моя, ни ваша гордость испытаниям подвергнуты не будут, — загадочно ухмыльнулся полковник.
15
Шведы все еще стояли на ветру — пронизывающем, сабельно-снежном. Квадраты их каре напоминали коричневатые гранитные острова посреди белопенного фьорда. Но все эти люди пока еще не догадывались, что стройность и мощь их каре — последнее, чем они будут запечатлены на суровом полотне жизни.
Звук боевого рога, ворвавшийся в тишину правого фланга, известил польского короля и Дюплесси, что дворянское ополчение уже обошло лес и, смяв небольшие вражеские заслоны, оказалось в шведском тылу. Такой же звук, донесшийся из-за пригорка слева, сообщил Владиславу IV, принявшему теперь командование всеми войсками, что полуполк гусар рассредоточился на западном его склоне и ждет сигнала.
— Ваше Величество, — возвестил Дюплесси, — шведы уже в смятении: они направляют к нам парламентеров.