— В целом, сегодня было не слишком отвратно, — объявил Плотин, остановившись перед ними. — Если бы Тит не облажался в конце, я даже мог бы сказать, что все было неплохо. Мог бы… Тит!

— Я! — гаркнул Тит, оглушая соседей по строю.

— Тебе когда-нибудь доводилась слышать поговорку, что прочность цепи равна прочности ее самого слабого звена?

— Да, мастер строевой подготовки!

— Я спрашиваю не о том, слышали ли ее твои оттопыренные уши. — Подскочил к нему Плотин. — Меня интересует, сумела ли она за что-нибудь зацепиться в твоей пустой башке! Сегодня твой щит дрогнул и сдвинулся с места. В настоящем бою в эту щель влетела бы стрела! Одна стрела — значит, боец уже не в строю. Значит — минус щит. Значит — дыра в «черепахе»! Чтобы закрыть эту дыру, нужно перестроиться. Больше движений — больше щелей! Больше стрел и больше потерь! Это как лавина, что начинается с одного камешка! Из-за одного балбеса враг выкосит всю сотню! И не важно, почему щит дрогнул, оттого что у бойца устали руки, или оттого что он хихикал, когда два его идиота-товарища несли всякую похабщину!

Говоря это, Плотин скользнул взглядом по Трофиму. Трофим едва не крякнул вслух. Скосив глаза, он увидел, что у Юлхуша тоже вытянулось лицо. Слух у Плотина оказался куда острее, чем они думали.

— Все, — закрыл тему Плотин. — Отдыхайте. Все, кроме тебя, Тит. Тебе перед отдыхом придется проброситься четыре круга. Всем все ясно?

— Да, мастер строевой подготовки! — гаркнул Трофим, чувствуя, как его голос сливается с голосами остальных.

Строй рассыпался, и воины устало потянулись ко входу во внутренние помещения казармы. Трофим снял с руки шит и, уложив его на булыжную кладку плаца, уселся сверху.

— Ждем Тита? — спросил Юлхуш, и дождавшись кивка, приземлился таким же образом. А через минуту к ним присоединились Амар, Фока и Улеб. Учебный отряд «товарищей по жилью» — контуберналов — был почти весь в сборе, если не считать самого Тита.

Тит тем временем, бренча амуницией, начал свой скорбный бег по плацу. Трофим чувствовал, что все парни контубернии глазели на Тита так же, как и он, с сочувствием. Рядом с сочувствием однако шебуршилась неблагозвучная мыслишка — до чего же здорово быть здесь, а не на его месте…

Плотин глянул на расположившихся на щитах парней, ждущих товарища, и одобрительно хмыкнул. Товарищество…

— Радуйся, что здесь маленький и ровный плац! — приободрил он Тита. — На полевом выходе я б устроил тебе настоящий марафон! Прибавь, или я накину еще пару кругов!

От этих слов у Тита открылось второе дыхание, он побежал быстрее, но выражение лица его стало душераздирающим.

Трофим откинулся на щит и поглядел вверх. Припекало. В знойном необъятном небе рваной пеленой висели два небольших заблудившихся облачка, не обещавших ни сокрыть солнце, ни дать дождя. Между облаками, широко раскинув крылья, парил могучий орел. Трофим подумал, как орлу, должно быть, видится сверху школа — ровный четырехугольник с плацем посередине. В окантовывавшем по периметру плац большом здании размещались казармы, столовая и хозяйственные службы. Наружные стены здания были выше остальных и возвышались над крышей, образовывая натуральную зубчатую крепостную стену с четырьмя башенками по углам. По сути школа была маленькой цитаделью, взять которую при случае было бы очень непросто. Здесь, в стенах, шла своя, гарнизонная жизнь, полная жесткого распорядка и тяжелых тренировок. А за внешними стенами раскинулся огромный, шумный и великолепный Константинов град — центр торговли, сердце империи. Школа же в случае необходимости могла стать одним из внутренних опорных пунктов, если бы врагу удалось преодолеть внешние стены и ворваться внутрь города. Однажды, впрочем, так случилось и без всяких врагов, — когда один из императоров слишком увлекся сбором налогов, и народ поднял бунт, возмутившись ценами на хлеб…

— Сатис! — гаркнул Плотин Титу. Эту команду на почти вышедшей из употребления латыни знал каждый солдат. Из какой бы грубой глотки не вырывалось, она всегда звучала для воина слаще райской музыки: «довольно»!.. Тит замедлил бег, свернул налево и потащился к тому месту, где сидели товарищи. Фока решил, что сейчас они наконец-то пойдут к казарме, и сделал движение, собираясь подняться, но подошедший Тит издал стон умирающей птицы, бросил на землю щит, и сдулся на него, как пустой бурдюк, из которого выпустили воздух… Фока возвратился в прежнюю позу. Плотин с усмешкой поглядел на них и неторопливо пошел с плаца.

— Добейте, братия… — простонал Тит, хватая ртом воздух, как рыба на берегу, и пытаясь непослушными пальцами развязать шейный платок. — Добейте или дайте воды.

— Нельзя, запалишься, — мягко сказал Амар. — Даже лошадям после скачки не сразу пить дают. Отдышись.

— Что ты мне о лошадях талдычишь, нехристь мугольский?.. — бессильно раскинув руки в стороны, пробормотал Тит. — Ты у меня что, копыта видишь лошадиные?

— Вижу уши ослиные, — вздохнул Амар. — Говорю же тебе — нельзя. И не нехристь я. Верую в Бога, Христа и Христородицу. Это вон Юлхуш у нас верит в вечное Небо и Землю-мать.

— Все одно, сектант ты, несторианин… — вяло отмахнул рукой Тит. — Да и как запомнить, кто из вас с Юлхушем во что верует, если вы оба на одно лицо?..

Трофим улыбнулся. Тут Тит не очень-то и соврал. Амар и Юлхуш близнецами не были, но сходны обликом были чрезвычайно. Впервые увидев их, Трофим подумал, не братья ли? Оказалось не браться, но анды — по-ихнему — побратимы… Амар как-то сказал ему об этом и сразу же пожалел, что сказал. Трофим уважал его просьбу и хранил секрет.

— …И учитель ваш, Несторий, ересиархом был… — продолжал бубнить Тит, пытаясь ткнуть в Амара обвиняющим перстом, который по усталости выписывал в воздухе замысловатые загогулины.

— И в чем же его ересь была? — поинтересовался Амар.

Тит с ответом запнулся.

— О том отцы церкви ведают, — наконец выдал он.

— Отцы!.. — фыркнул Амар. — Отцы тоже люди, ошибаться могут. Ты своей головой думай. Своими глазами смотри.

— А я и смотрю… — кивнул Тит. — И что вижу? Вместо сердобольного христианина, мне, солнцем палимому, воды подносящего, вижу тебя… И кто только назначил тебя сегодня водоносом контубернии…