Но Иван думал не о поражающих факторах атомного взрыва или выброса с атомной станции, не о гамма-излучении, не о бета– и альфа-частицах, не об ударной волне или высокотемпературной световой вспышке, не о лейкемии, наконец... У Ивана со словом «радиация» были связаны свои, совсем другие воспоминания, не имеющие ничего общего с оружием массового поражения. А если даже и имеющие с ним какую-то связь, то очень и очень отдаленную.

На Ивана со скоростью мчавшейся ему навстречу асфальтовой полосы дороги налетела Чечня и растворила его в своей жесткой психологической атмосфере.

В памяти всплыл бой с одним из самых трудных противников – с таким же русским рабом-солдатом, по кличке Радиоактивный. Впрочем, нет, тот солдатом не был. Он приехал в Чечню сам, по своему собственному желанию, ни в одном из отрядов не состоял, и вел войну с Чечней один – на свой страх и риск. Да в армию его и не могли взять, он бы не прошел ни одну медицинскую комиссию, потому, что он страдал лучевой болезнью после того, как всего несколько месяцев отработал на ликвидации последствий той самой аварии на Чернобыльской АЭС.

Он знал, что жить ему осталось недолго, врачи не скрыли от него свой приговор. Он долго и очень пристально прислушивался к себе – и к своему состоянию и к своим желаниям. В себе он услышал достаточно ясные отголоски смерти и понял, что его болезнь, действительно, не излечима. А среди своих желаний он с удивлением отметил потребность убивать других людей. А поняв, что это единственное, что ему сейчас по настоящему интересно, он ушел от жены, оставив на нее двух пацанов-погодок, тинэйджеров тринадцати и четырнадцати лет, трехкомнатную квартиру и дачу в Подмосковье, снял со счета в сберкассе все деньги, накопленные за пятнадцать лет супружеской жизни, купил с рук старенький «ТТ», и на видавшем виды «москвиче» отправился в Чечню с одной единственной целью – с этого момента жить исключительно только для самого себя, только для удовлетворения своих недавно осознанных желаний.

В Чечне он действовал в одиночку, сражаясь с обеими сторонами. Его действиями руководило непоколебимое убеждение в том, что каждая отнятая у человека жизнь, поддерживает жизнь в нем. При этом ему совершенно не важно было, у какого человека, чью сторону представлявшего. Он с одинаково болезненным удовольствием убивал и чеченцев, и русских солдат. Причем он не был профессионалом в деле убийства, он был химик по военной специальности, оружием владел не лучше любого офицера-запасника, никогда повышением качества своей стрельбы озабочен прежде не был и на стрельбищах и в тирах не пропадал, а, сдавая на сборах нормативы по стрельбе из пистолета и автомата, без зазрения совести и малейшего огорчения палил в «молоко» и даже вообще, иногда, попадал в соседнюю мишень.

И в Чечне, стреляя в выслеженного им в лесу, в горах, подловленного на дороге, он нажимал на курок, не думая о том, попадет он в него или нет, он лишь очень хотел его убить, и рука сама выбирала правильный прицел, а палец сам нажимал на курок в нужный момент. Он действовал совершенно бессознательно и только поэтому никогда не промахивался, только поэтому уворачивался от пуль и ударов, только поэтому всегда оставался в живых.

Он убил человек семьдесят солдат, как чеченских, так и русских, и не менее тридцати человек, не имеющих отношения к воюющим сторонам. Среди этих тридцати были двое российских журналистов и один иностранец, фотограф-американец, а также – половина обитателей небольшой чеченской деревушки, где он расстрелял тех, кто не успел убежать – несколько дряхлых стариков, двух беременных женщин и стайку малолетней чеченской детворы, спрятавшейся, когда он поднял в селении шум своими выстрелами, в каком-то сарае, на который он набрел в поисках оставшихся в живых. Многие из успевших скрыться от него в горах, хорошо его рассмотрели и запомнили. А потом подробно описали тем, кто носит оружие, тем, кто называет себя мужчинами.

На него началась охота. Но он ушел в горы и всегда уходил от преследования, от погони, пробираясь такими тропами, какими не ходили даже местные старожилы. Временами он спускался, выслеживал очередную жертву, убивал ее и вновь скрывался в горах. Он нападал по ночам на отдаленные горские аулы, по наружной стене взбирался на крышу сложенного из грубых камней чеченского дома и убивал всех, кого находил на втором, жилом этаже, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков. Чеченцы прозвали его Ночным Убийцей и Сумасшедшим и были очень недалеки от истины.

Его взял через пару недель известный многим в Чечне охотник за людьми Аслан, профессией которого было не убийство, а захват в плен. Одно время он предпочитал брать русских в заложники, выслеживая в основном гражданских и, особенно, иностранцев. Однако со временем получать выкуп стало все сложнее и сложнее и сам процесс получения денег за заложника стал намного опаснее, чем его захват. Убить при этом могли в любой момент, едва только ты моргнешь глазом. Причем не только те, кто привозил деньги, чтобы выкупить его пленников, но и конкуренты, такие же охотники за людьми, устраивавшие друг на друга засады и отбивавшие добычу у более удачливых.

Поэтому Аслан перешел на похищение российских солдат, которых можно было не за такие большие деньги, но все же очень выгодно продать в рабство в глухие чеченские селения, лежащие в стороне от военных действий. Когда же по Чечне, словно чума или холера, распространилась страсть к рукопашным человеческим боям, Аслан начал поставлять тем, у кого было желание приобрести хорошего бойца в свою собственность и деньги на это, российских солдат, пригодных на роль бойца-гладиатора.

Это был очень хороший бизнес. Нужно было только суметь захватить экземпляр помощнее, поэффектнее, – и его можно было продать за очень большие деньги. Но каждый раз покупающий брал, собственно говоря, кота в мешке, не имея никакой гарантии, что он окажется совершенно бездарным в бою на арене. Чтобы хоть как-то проверить качество товара, поставляемого Асланом, многие привозили с собой специально обученного бойца, в обязанность которого входило раздразнить «товар», спровоцировать его на драку, и, оказывая пассивное сопротивление, дать проявить ему все свои способности к рукопашному бою. И, надо сказать, иногда после такой проверки Аслан пролетал со своим «товаром». Никто не хотел покупать у него неумелого бойца, даже за низкую цену, ясно было, что в первом же бою он будет убит, и деньги пропадут зря. В таких случаях Аслану приходилось продавать «некондицию», как и прежде, в рабы, на плантации опийного мака, высоко в горы. Старики-горцы платили охотно даже за «гнилой» товар, правда – копейки.