Возникло дело; в обкоме же в то время готовилось первое резкое обзорно-поучительное постановление, и факты дела оказались прямо в констатирующей части.

Тут уж вовсю задергался Узеньский райком и, само собой, щедро поделился своими болячками со всеми заинтересованными лицами; прежде всего — с начраймилом Георгием Деркачом.

Вылетел Жора из кресла, как пробка из перегретой шипучки. Ладно бы кресло! Но счел нужным принести даже формальное покаяние (возможно, здесь он был единственный раз прав) — и остался без погон и партбилета.

Слетели с места еще полдюжины номенклатурщиков, ставших притчей во языцех; а тут еще наколдовали плановики, и в районе заметно улучшилось снабжение. И — замолчала Узень, так что год спустя в областных организациях память о скандале утихла. Не вспоминали и Деркача, аж до той поры, пока в новые времена не замаячила вдруг фигура некоего тренера по борьбе Узеньской ДСШ. Замелькала сия фигура в делах, не так чтобы слишком связанных со спортивным воспитанием. Например, самая первая прикидка выяснила, что Жора минимум трижды принимал активное участие в перевоспитании кооператоров и итэдэшников на предмет дополнительного налогообложения за участие в популярной Узеньской ярмарке.

Налогообложения, отнюдь не предусмотренного ни местным исполкомом, ни Минфином, зато весьма небезукоризненного с точки зрения уголовного законодательства.

Прикидка проходила при непосредственном Вадиковом участии: в связи с большими сменами тамошнего руководства Осташко две недели провел в Узени, помогая — и приглядываясь. Возможно, Вадик первым заметил, что Деркач — не просто участник, а командир; а чуть позже докопался, что рэкет — видимая, шумная, но не самая важная из Деркачовых забав.

Настоящая профессиональная «раскрутка» требовала обращения к прошлому — там наверняка первые узлы, первые связки, первые цепочки; но материала оказалось всего ничего. Майор Сагайда, только-только назначенный в Узеньский райотдел (считалось, что это — понижение за некие семейные неприглядности), только руками разводил: в архиве не оказалось доброго десятка дел, а еще в десятке зияли обрывки поспешно вырванных страниц… Оказались перебои даже в нумерации журналов дежурств, и что характерно — они удивительно совпадали с пробелами в памяти части личного состава райотдела. Дивны дела твои, господи! Впрочем, так ли дивны? Далеко не все и не всякие факты и документы нужны не только конкретным Жорам, но и милиции как таковой. Милиции, рассматриваемой как некий организм, со своими потребностями и возможностями, свойствами и целями. Можно ведь смотреть на милицию и так — как на организм, а не на временное явление, предназначенное для утоления временной социальной потребности…

На выезде из города потеряли еще несколько минут — завернули на заправку. Из шести колонок работали только две; в очереди скопилась дюжина легковушек.

Матвей Петрович уже и рот раскрыл — давай, мол, до Узени дотянем, но тут произошло маленькое чудо. Колонка на отшибе, возле которой приткнулась серая «Волга», вдруг ожила, подмигнула индикатором и застучала железными внутренностями, Вадик ткнул «пистолет» в горловину, под десятиголосое завистливое ворчание оттарабанил талоны в окошко раздатчице — и вот уже тугая струя ударила в бак.

— Машину запомнили? — спросил Матвей Петрович, разглядывая в зеркальце разочарованную физиономию пристроившегося следом за ними «водилы», — бедняга поверил в устойчивость маленьких чудес.

— Меня, — коротко бросил Вадик и вырулил на трассу.

…Деркача Вадик «раскручивал» особенно старательно — и не стремился привлекать милицию. Тем более, что в Узеньской прокуратуре служил его ровесник и однокашник Денис Комаров, парень вроде бы надежный и исполнительный.

Деркач попался на глаза едва ли не в первый день. Жора был в числе трех верзил, которые во время негласной Вадиковой слежки перепугали, оскорбили и обобрали девчонку-портнишку. Девчонка привезла на толкучку десяток хорошеньких платьичек, скоро и недорого расторговалась и, кажется, просто не приняла всерьез требование рэкетиров. А верзилы затащили ее в пустой павильон, облапали, забрали деньги и пообещали в следующий раз прокачать через групповик, если будет капризничать с уплатой налога.

Многое в Узени лежало на поверхности. Стоило пару часов покрутиться на ярмарке, чтобы свежим взглядом кое-что разглядеть. Например, заметил Вадик, пользуясь своей временной, тогдашней анонимностью в Узени, подкрепленной обыденностью одежды (джинсуха, футболка с «самопальной» лейблой, старые «кроссы»), — как заученно выплачивают «подать» аккуратные бабули, торгующие сивухой в закатанных литровых банках со свежими наклейками «Сок березово-яблочный», как работают и как рассчитываются с громилами шустрые «наперсточники»; как снимают клиентов дневные шлюхи и обслуживают их в дальней комнатке сапожного павильона.

А когда, на второй или третий раз, присмотрелся повнимательней, то разглядел, что фурнитура в двух ларьках и у трех частников не слишком соответствует привычным представлениям о кустарных изделиях. Во всяком случае, представлениям о наших кустарных изделиях, поскольку вроде бы еще нет информации о широкой продаже в личное пользование, например, термопласт-автоматов, высадочных машин, гальванических ванн и установок для вакуумного напыления. А уже о том, что среди продукции не только Узеньского местпрома, но и предприятий легпрома в трех близлежащих областях не водится таких заклепок, нашлепок, пряжек, застежек, пуговок, фиксаторов, черта-дьявола, — знал не только профессионал Вадик, но и множество здравомыслящих людей.