Ядвига подняла на паренька удивленные глаза.

— У нас еще есть, мама набрала этого барахла столько, что…

— Возьмите, ребенку будет удобнее, — крикнула госпожа Роек, расположившаяся на узлах в другом конце вагона.

— Благодарю вас.

И правда, так малышу будет удобнее. Она положила на подушку неподвижное, вытянувшееся тельце. Попыталась поправить головку, но ребенок словно одеревенел — шея не гнулась, голова была упорно закинута назад. Что, если?.. Но нет, маленькие губы прерывисто, трудно шевелились, с усилием втягивая спертый воздух теплушки.

Ночью ребенок шевельнулся. Ядвига склонилась над ним. Значит, ему лучше, — прошла по крайней мере эта ужасная неподвижность.

Нет, лучше ему не было. Короткие мучительные судороги сгибали маленькое тело. Через минуту они прекратились. Но несколько мгновений спустя словно дрожь пробежала по всем членам руки судорожно сжались, судорога свела маленькие ножки и больше уже не отпускала их.

Под утро поезд, скрежеща тормозами, остановился на какой-то станции. За окном в сером тумане лились струи скатывающегося с крыши дождя. Двери раздвинули, несмотря на протесты некоторых пассажиров.

— Что вы, задохнуться хотите? Надо же впустить хоть немного воздуха в этот хлев.

— Глядите-ка, что это за поезд?

Прямо напротив, на соседнем пути, стояли вагоны.

— Раненые, — тихо сказал Марцысь, опираясь о косяк открытых дверей. В теплушке примолкли.

Вагоны были пассажирские. Сквозь окна виднелись подвесные койки.

— Тяжелораненые, — шепнул кто-то.

— Вот тебе и на, — буркнул верзила в рваной кепке. Он хотел сказать еще что-то, но воздержался.

Выскочившая из вагона санитарка побежала к станции. И вдруг в наступившей тишине, когда перестали грохотать колеса и затихли разговоры, где-то вблизи послышались неожиданные звуки:

— Что это?

— Патефон.

— Какой тут патефон? Откуда ему взяться?

— Боже, какая старая пластинка. Сколько же лет назад это было модно?

— Начальство развлекается.

— Какое начальство?

— Да наше, какое еще? Господин поручик Светликовский, комендант эшелона.

— Танцуют, что ли?

— Еще как! Доски ломятся!

— Весело едет господин начальник!

— А что ему? Набрал барышень, жратва есть, выпивка есть, патефон тоже, какого еще рожна ему надо?

— Как им не стыдно! Тут раненые, а они… — сурово сказала госпожа Роек.

— Что это, наши раненые, что ли? — вмешался верзила в рваной фуражке. — Уж кто-кто, а мы-то большевиков жалеть не станем.

— Скотина, — спокойно сказал пожилой человек в поношенном ватнике.

— Вы это кому? Кто скотина? — выпрямился верзила.

— Может, и вы, — все так же спокойно ответил тот. Молодой человек рванулся было к нему, но, взглянув в его глаза, отступил, что-то бормоча про себя.

Человек в ватнике немного подождал, потом спокойно вышел из вагона.

Женщина с изможденным серым лицом, прикорнувшая в углу, закутавшись в теплую шаль, шумно вздохнула:

— Какая разношерстная публика в этом эшелоне… — Это было сказано с явным намереньем завязать знакомство с молодым человеком в рваной фуражке.

Молодой человек в рваной фуражке немедленно откликнулся на это сочувствие:

— Да что ж, брали всякого, кто хотел… Вот и набился всякий сброд… Простите, с кем имею честь?

— Жулавская. Полковница.

— Малевский. Очень приятно.

— Большевиков жалеют. А взять меня, например?.. О своих небось никто не позаботится. Набили в теплушку, как сельдей в бочку, а в вагоне коменданта так свободно, что даже танцуют…

— Что ж, в конце концов потанцевать не грех… Было бы с кем.

Полковница пожала плечами.

— Не знаю, время ли и место сейчас для танцев. Впрочем, как кто хочет. Ну, вот они и утихли.

В вагон вернулся человек в ватнике.

— Что, успокоили их? — спросила госпожа Роек.

— Успокоил. Начальник эшелона пьян в дым.

— Ну и порядки…

— У одних и водки вдосталь, а для других хлеба не хватает, вот какие порядки!

— Какая там водка! Коньяк лакают.

— А что ж! И другие лакали бы, кабы у них был. У самих нет, вот и осуждают… — меланхолически заметил Малевский, обращаясь к Жулавской. Но та не поняла и обиделась.