Геннадий вдруг вспомнил, что когда сказал Мишке о ноже, чтобы не потерял его, Мишка похлопал по своему левому бедру, а сумка с торчащей из нее красной рукояткой висела на правом боку.

— Вера, а знаешь, твою копалку Мишка взял…

Она грустно улыбнулась.

— Мне теперь все равно. Пусть начальничек с ним разбирается. Если бы только копалка… Он вообще… Да что говорить?! Ведь не только в этом дело.

Она, вздохнув, смотрела на огонь. А он смотрел на нее, на улыбающееся лицо, на волосы, освещенные костром; они не казались сейчас такими рыжими, как днем, при солнце, потому что от огня все вокруг порыжело — и одежда Веры, и лицо, и руки. А волосы сейчас золотились. Снова, как вчера, Геннадий попытался представить

Веру черноволосой. Нет, не получалось. Как это, Вера и черноволосая? На кого она будет похожа?

— Вот завтра придем на базу и все, не увидимся больше, — сказала Вера.

— Почему? Мы же в одном городе живем.

— Ну… Это ты здесь так говоришь, а там… — Она привалилась головой к его плечу. — Геннадий… — И только он попытался выпростать руку, чтобы положить на ее плечо, она резко встала: — Все! Спать пора. Завтра рано собираться.

В избушке темно. Геннадий рукой пошарил по мешку: тот ли, не заменила ли Вера, когда ходила переодеваться? Нет, мешок был чуть влажный. Прикрыл его чехлом, сверху постелил плащ и, разувшись, но в одежде — иначе комары заедят — лег.

Сухая трава приятно благоухала.

Вера лежала рядом, молчала.

Он уже задремал, когда услышал:

— Гена, а где ты живешь?

Он объяснил, как его найти в городе, приглашал зайти. Вера не обещала, хотя отказывалась как-то неуверенно, нерешительно, потом о себе заговорила:

— А я в общежитии. Я с двух лет у тетки жила, а как приняли в институт, ушла от нее. У тетки своих хватает. А ты в какой институт хочешь поступать?

— Не знаю пока.

— Иди в наш.

— Не люблю педагогов, — ответил он, но тут же исправился: — Учительское дело не люблю. Впрочем — подумаю.

— А я вот не думала, — грустно сказала Вера, и он представил в темноте ее лицо. — Пошла, потому что там общежитие пообещали сразу. Мне обязательно надо было поступить после школы, потому что — тетка…

Она снова замолчала. Молчал и Геннадий, думая, что она уснула. Потом сквозь сон слышал, будто говорила она, о чем-то спрашивала.

— Вставайте, детки! Вам идтить пора. По холодку-то легче. Я и костер распалил, и чайку вскипятил. Ушица в ведерке осталась, хлебайте. А дверь колом подоприте, как пойдете, не оставляйте ее настежь!..

Дед шагал по избушке в телогрейке и в шапке.

— Вы уже уходите, дедушка? — спросила Вера.

— Пора, дочка. Я до обеда поброжу, потом к дому двинусь.

Старик попрощался, пошел к двери, следом за ним с полотенцем в руках выскочила Вера. Уха уже разогрелась, когда она вернулась от реки — светлая, веселая.

— Хорошо-то как, Гена! Опять одни.

— Ненадолго. К обеду на базе будем.

Рассвет был сырым но уже по тому, как, открывая синее небо, поднимался над тайгой и рекой туман, угадывался отличный день.

Уложили спальники, рюкзаки.

— А может, вернемся? — вдруг спросил Геннадий.

— Куда? — не поняла она.

— Как «куда»? В отряд. Буров теперь локти кусает, все сам делает. Да и Елена Дмитриевна…

— Трогательная забота о Елене Дмитриевне с твоей стороны, — усмехнулась Вера. — Смешно. Он, может, и кусает локти, только я с ним не хочу работать…

Как ни старались выбирать места посуше, но пока дошли до Сайды, промокли: ночью выпала крупная роса. Геннадий обивал ее с травы высокими сапогами, Вера шла по следу, но и ей досталось.

Тайга поредела, стала светлее, чище, отступила от берегов. Рядом с кромкой воды появились утоптанные тропинки, по которым легко идти; ноги не путаются в переплетенной траве, не приходится наклоняться, отводя руками нависшие над головой ветви.

Неожиданно Сайда свернула влево. Еще с горы они видели этот поворот, но он оказался дальше. Они знали, что, если идти Но этому берегу, все равно можно попасть в Ивановку: река протекала через село. Но путь этот длиннее, им не хотелось, уставшим после двух таежных суток, делать лишние километры.

Что за чудо эти таежные реки! Они то сужаются, становятся почти ручейками и гремят неудержимо, рвутся вперед, а то расширяются так, что, кажется, пароходы по ним могут курсировать, и тогда текут спокойно, сонно, лениво.

— Перебродим здесь! — сказал Геннадий, когда они подошли к широкому месту и видны стали все камушки на дне. — Не надо разуваться, Вера, я перенесу тебя.

— Вот еще! — ответила Вера так, как и позавчера, но и не так: на этот раз не грубо, а как-то нехотя, с улыбкой. Он понял: