Я спрашиваю об Уэсли.

Мне говорят, что вызовут, как только будут новости.

И советуют идти домой.

Я снова спрашиваю про Уэсли.

И мне снова велят идти домой.

В тот день, умирая, ты говоришь мне, что у меня дар. Что я прирожденный Хранитель. Что у меня на все хватит сил. Что все будет хорошо. Но это неправда.

Годы, месяцы и дни до этого ты постоянно обучал меня всему, что я теперь знаю. Но в день своей смерти ты ничего не говорил.

Выбросив сигарету, ты прикладываешь свою иссохшую щеку к моей макушке и замираешь так, поэтому я начинаю думать, что ты уснул. Потом ты выпрямляешься и смотришь мне в глаза, и в этот момент я понимаю, что, когда утром проснусь, тебя уже не будет.

Утром на своем столе я нахожу записку, лежащую под ключом. Листок оказывается пустым, если не считать метки Архива. Мама плачет на кухне. Папа вернулся с работы и ее утешает. Прижимаясь ухом к двери в спальню, я пытаюсь расслышать в собственном сердцебиении нечто, что ты мог бы мне сказать. Было бы здорово, если бы у меня были какие-нибудь твои слова, которые я могла бы прокручивать в голове.

Лежа в постели, я представляю себе твои прощальные слова, каждый раз придумываю их заново, и вместо непроницаемой тишины или трех вездесущих линий, ты говоришь мне то, что нужно. Что я хотела услышать и хотела бы знать, чтобы пережить все это.

Каждую ночь мне снится один и тот же кошмар.

Я стою на крыше, окруженная жутким хороводом горгулий, они окружают меня частоколом из когтей, зубов и крыльев. Я в западне. Потом воздух передо мной начинает подрагивать, покрывается зыбью, и в нем появляется дверь в никуда, повисающая прямо в небе. Ручка двери поворачивается, на пороге стоит Оуэн Крис Кларк и смотрит на меня дикими глазами, сжимая в руке свой страшный нож. Он выходит на крышу, и каменные демоны крепче держат меня.

— Я освобожу тебя, — говорит он и вонзает нож в мою грудь. Я просыпаюсь.

Каждую ночь этот сон терзает меня, и я выхожу на крышу, чтобы проверить, не появилась ли там дверь. Там не осталось ни следа от бездны, которую я там открыла, ничего, кроме крохотной трещинки между мирами, а когда я закрываю глаза и тянусь к ней, касаюсь лишь воздуха.

Каждый день я смотрю на Архивный листок по нескольку раз и жду вызова. Обе его стороны пусты с самого момента катастрофы. И на третий день я не выдерживаю и, боясь, что листок вышел из строя, пишу записку.

Я смотрю, как чернила впитываются в бумагу. Никто не отвечает.

Я спрашиваю снова. И снова. И снова. И каждый раз обнаруживаю пустоту и мертвую тишину. Мое измученное, изломанное тело начинает терзать паника. И чем светлее становятся мои синяки, тем сильнее я начинаю бояться. Я должна была бы все знать. Должна.

На третье утро папа спрашивает про Уэса, и я придумываю какую-то слабенькую ложь. К горлу подкатывает ком. Но вечером третьего дня на моем листке наконец появляется вызов:

Побросав все, я спешу туда.

Сняв кольцо, достаю из кармана ключ Отряда — Оуэн унес мой обычный ключ с собой, в никуда — и вставляю его в замок на двери в свою спальню. Глубоко вдохнув, я поворачиваю ключ налево и выхожу в Архив.

Отдел только оправляется от потерь, большинство дверей остаются закрытыми, но хаоса уже нет. Шум заглох и превратился в ровный низкий гул, как у холодильника. Не успев переступить порог, я уже собираюсь спросить про Уэсли. Но, когда смотрю перед собой, вопрос застревает у меня в горле.

Роланд и Патрик стоят у стола, а перед ними я вижу женщину в эффектном пиджаке цвета слоновой кости. Она высокая, худощавая, с рыжими волосами и сливочной кожей. У нее открытое, приятное лицо. С черной шелковой ленты на ее груди свисает золотой ключ, а на руках у нее пара черных лайковых перчаток. От нее исходит невероятный покой, не вяжущийся с беспокойным гулом поврежденного Архива.

Женщина делает стремительный шаг мне навстречу.

— Мисс Бишоп, — с теплой улыбкой начинает она, — меня зовут Агата.

Агата, главный эксперт.

Та самая Агата, которая решает, подходит ли Хранитель для этой службы, или его стоит уволить. Проще говоря, стереть. Ее лицо абсолютно непроницаемо, но, судя по строгости на лице Патрика и беспокойству в глазах Роланда, дело нешуточное. У меня вдруг складывается впечатление, что комната усыпана битым стеклом, и меня сейчас заставят ходить по нему босиком.

— Спасибо, что явились так быстро, — говорит она. — Я знаю, что вам пришлось через многое пройти, но нам необходимо поговорить.