Вот и Макс въехал — он встретил, так сказать, родственную душу. И ведь Олег явно это просёк... Не сразу ведь потащил бухать, а приглядывался. В самом деле — а что делал бы Максим в своём мире, получи он наследство? Наверное, то же самое. Как, впрочем, и большинство его тамошних знакомых. А вот мир, стоявший за информашками РОСТА, был совсем другой...

Между тем медленно развивался роман Максима с Ириной. Нравилась ему эта девушка. Сперва он решил, что просто гормоны играют. Тем более, что организм-то ему попался в самом таком возрасте. Как оказалось — нет. В "коммуне" нравы были самые что ни на есть революционные. Единственное, на что тут был запрет — это таскать проституток. Работниц панели левые не уважали. Впрочем, Максим с ними тоже никогда дел не имел. Платить девице за секс ему казалось абсурдом.

Впрочем, а зачем были нужны проститутки? И так было всё хорошо. На третий день обитания Максима в "коммуне" один из ребят притащил подружку. Да только он был настолько на рогах, что, видимо, ничего не сумел. Так вот, девица просто залезла к Максиму в кровать. Никто потом не обижался.

Но в Ириной он продолжал встречаться, правда, редко. Дел было много. И работа, и тренировки. К, тому же, в коммунистическом клубе, где он пытался восстановить форму, обнаружилось и нечто вроде фотокружка. Так Максим стал осваивать местную фототехнику.

О том, чем он занимается, Максим при встрече темнил. Но, как-то, когда они прогуливались по бульварам, решил сыграть в открытую.

— Ты знаешь, а я устроился на работу переводчиком в API.

Реакция девушки его удивила.

— Правда? Как интересно. И что там?

— Если честно, то наши титаны мыслей по сравнению с советскими авторами — как кот по сравнению с тигром. Кстати, а хочешь завтра сходим в одно место. Меня пригласили, я сам там не был...

— А пойдем!

Речь шла о том, что новые знакомые по спортивному клубу пригласили его в один подвальчик, где собирались левые.

...Заведение напомнило Максу питерские клубы, в которых играли рок и джаз. Это был полуподвал на входе в который околачивались двое очень внушительных парней к кожанках. Внутри, в довольно просторном сводчатом, тускло освещенном зале, были расставлены столики, в глубине имелась сцена на которой виднелась простенькая ударная установка. За ней виднелось изображение серпа и молота. Под потолком пластовался табачный дым, вокруг столиков кучковался народ. Знакомое дело. Разве что, пили тут не пиво, а вино. Максима позабавило, что тут очень гордились тем, что не имелось гарсонов. В данном времени самому тащить от стойки выпивку казалось революционным актом. Ну а так... Народ выпивал, общался, знакомился с девушками...

Максим, махнув рукой паре знакомым, пристроился к столику, где сидела компания, очень эмоционально обсуждавшая: является ли сюрреализм подлинно революционным движением. Горячность была понятна — бутылок на столе стояло множество. Кто-то подвинул Ирине и Максиму стаканы и налили вина.

Некоторое время спустя на сцену без всякого объявления вышли музыканты. Состав был следующим: вокалистка, коротко стриженная девица в косухе, аккордеон, контрабас и ударник. Понятное дело, не имелось микрофонов. Впрочем, когда группа начала петь, выяснилось — в подвале очень хорошая акустика.

Песни не были в строгом смысле революционными. По крайней мере, не такие как Максим представлял данные песни. Ну, типа — вперед рядами под красными знаменами. Больше по духу они походили на позднего Цоя. "Кто живет по законам другим. И кому умирать молодым." Однако... Ритм-секция была явно "роковой. И на этом фоне звучал аккордеон и красивый голос вокалистки. Максим в том мире слушал, в основном, симфоник-металл, он группу оценил.

Ну, а в перерывах Ирина и Максим общались с соседями, которые оказались какими-то шибко творческими товарищами, грузили им про Бретона и Арагона, которые дескать, "разрушат буржуазное искусство".

— Ну, как? — Спросил Максим Ирину, когда они вышли на воздух.

— А здорово. Слушай, а к вам устроиться нельзя?

— Не знаю, наверное, можно. Но только как твои родители к этому отнесутся?

— Так мой папа белых не уважает. Он рассчитывает вернуться и без них. Он полагает, что большевики постепенно сползут к капитализму.

— А ты в это веришь?

— Не знаю, но было бы жалко. Ведь эти ребята хотят совсем иного. А они живые. Не то, что наши.

— Ты в самом деле в это веришь?

— Да. Настоящая жизнь — это когда есть за что умирать. Остальное — существование.

Как-то так случилось, что двигались они в сторону коммуны. Но вот почти уже у самого дома романтика была прервана очень грубым образом. Наперерез из слабо освещенного переулка вышли шестеро парней явно мелкоуголовного вида.

— О! Что мы видим. У тебя есть девица. А у нас нет. Так что ты можешь идти, а вот с ней...

Дело было плохо. Максим пока что как боец мало что из себя представлял. Но деваться некуда. Одного вырубить можно, Максим знал, куда бить. Может, и второго. А дальше...