Шрифт:
— А не известно ли вам, — спросил он, — где держит Шмербиус мою часть документа? Ведь вы, как секретарь…
— Она лежит у него на столе. Я могу достать ее.
— Достаньте.
Он попрощался со мной с изысканной учтивостью кастильского гранда.
Через полчаса я на цыпочках пробрался к себе в комнату и лег спать. За стеной раздавался оглушительный храп Шмербиуса.
Глава пятнадцатая. Выборы атамана
Об измене Эрлстона Шмербиус узнал накануне выборов.
— Эрлстон выставил свою кандидатуру, — сказал он мне, бледный от злости. — Молокосос! Бездельник! Хвастливый маменькин сынок!
— Вы боитесь, что провалят Ли-Дзень-Сяня? — спросил я.
— Нет, не боюсь. Это было бы равносильно провалу всего нашего дела. Ведь есть в них хоть капля здравого смысла. А если провалят — ну что ж, не беда, пусть проваливают. Я заставлю их признать нашу власть. Не бросать же дело на полпути. И какое дело — планетарное, грандиозное!
Утром следующего дня я был разбужен гулом и ревом многотысячной толпы, собравшейся на площади. Я подошел к окну. Толпа чернела кучками вокруг фонарей. На фонари взбирались ораторы.
Шмербиус постучал ко мне через стену. Я побежал к нему в комнату. Он, уже одетый, сидел на кровати.
— Я буду говорить речь, — забормотал он. — Я скажу им! Я объясню им! Ведь они провалят все дело. Нужно же втолковать им, что этот дурак Эрлстон думает только о себе. А что будет с моей Оперой? Ай-ай-ай!
Я снова подошел к окну. Толпа все росла. Чорт возьми, сколько китайцев! Это пришли на выборы жители окраин. В центре города их так немного. И ни одной женщины, ни одного раба. Сегодня женщинам и рабам запрещено появляться на площади.
Но что делают там, у виселицы? Кого-то вешают? Нет, это куклы, а не люди. Какие смешные чучела. Ага, я понял! Это они вешают изображения Шмербиуса и Ли-Дзень-Сяня. Как похожи, как искусно сделаны! У Ли-Дзень-Сяня перья на шлеме — из мочалки, у Шмербиуса нос свисает ниже подбородка.
Шмербиус встал с кровати и подошел к зеркалу. Он набрал полный рот булавок и стал тщательно прикалывать к своему сюртуку широкую голубую ленту. Затем вышел на балкончик, висевший над площадью.
Я стоял в комнате у него за спиной и мог видеть все. Чучела были уже убраны с виселицы. Раздалось жидкое недружное ура.
Шмербиус говорил по-английски. Громко и уверенно зазвучал его резкий, пронзительный голос. Но толпа перебила его.
— Говори по-китайски! — заревели китайцы. — Пусть он говорит по-китайски! К чорту английский язык!
— А почему не по-арабски? — вопили арабы. — Говори по-арабски!
Но китайцев было больше. И Шмербиус заговорил по-китайски. О, он знал все языки.
Несколько минут толпа молча слушала его. Я не понимал его речи, но чувствовал, что он говорит хорошо и вразумительно. Затем снова раздался невнятный, разноязычный гул.
На фонарный столб, как раз против нашего балкона, взобрался рыжий человек огромного роста. Это был Баумер.
— Не слушайте его! — заревел он оглушительным басом. — Он все врет. Он хочет, чтобы вы, словно рабы, гнули перед ним спины. Это он отнял вашу свободу, джентльмэны удачи! Неужели вы хотите, чтобы оперный свистун ездил на ваших спинах? Долой!
— Долой! — заревела толпа. — Долой оперного свистуна! Долой Ли-Дзень-Сяня!
«Мелкие воры не любят крупных воров», — подумал я. — «Он хочет украсть весь земной шар, а им больше нравится грабить корабли на Великом океане».
Шмербиус вошел в комнату, бледный, с синими губами и снова сел на кровать.
— Бей его! — снова прогремел бас Баумера. — Убьем этого гада, а потом будем выбирать атамана!
— Бей, бей! — ревела толпа.
Дом задрожал. Это толпа выламывала двери.
Шмербиус подбежал к телефону.
— Дайте номер шестнадцать! — завизжал он. — Это мисс Мотя? Да? Ведите ваших молодцов в Оперу. Да, да. С заднего входа. Расставьте на главной лестнице пулеметы. Да… стреляйте, стреляйте немедленно… да… да… да… Сейчас иду.