Шмербиус первый покинул нас. Он очень вежливо и мило простился со всеми.

— Что ты теперь будешь делать, Аполлон? — спросил его отец.

Он безнадежно махнул рукой.

— Я конченый человек, — сказал он, и голос его задрожал. — Все, что я любил, все, на что надеялся, погибло.

Со мной он простился особенно нежно.

— Твоего сына я полюбил, — сказал он отцу. — Он отважный, благородный, решительный мальчик.

Отец ласково потрепал меня по плечу. Глаза дона Гонзалеса наполнились слезами. Он вспомнил о своей погибшей дочери.

Шмербиус ушел. Я больше никогда не увижу его. И мне жаль этого загадочного человека. В злых людях бывает так много доброго, в смешных — так много великого, что порой не решаешься ни ненавидеть их, ни насмехаться над ними.

Наконец, дон Гонзалес получил деньги. Половину их он уделил нам и на другой день вместе с Джамбо уехал на пароходе в Рио-де-Жанейро, рассчитывая отправиться оттуда по железной дороге к себе в Боливию. Мы с отцом осиротели бед этих людей. Общие страдания сроднили нас.

Но скоро пришел и наш черед уезжать. Добравшись до Нью-Йорка, мы на большом немецком пароходе уехали в Гамбург, а спустя неделю вернулись домой, в Ленинград. И вернулись друзьями. Отец не слишком любил выражать свои чувства, но я нередко замечал на себе его долгий, нежный взгляд.

Теперь у него нет от меня никаких тайн, он больше никогда не говорит мне:

— А, впрочем, ты ничего не понимаешь!

1924 г.