Какой-то администратор крикнул: «Воды!» А режиссер, наконец, сказал севшим голосом: «Стоп, мотор!»

Мишаня сказал: «Я не хочу всего этого видеть. Я не хочу знать правды».

И выключил наконец свою дурацкую камеру.

В какой-то момент каждый из нас признается себе в этом.

Признается в трусости. Потому что в какой-то момент количество у нас переходит в качество, как ни самонадеянно это звучит.

И мы вдруг больше не хотим видеть той правды, которую наплодили силой своего профессионализма, воображения и интеллекта.

Мы хотим забиться в пустующий лагерь на океане. И, преодолев две дюны, пустынные, как лунный ландшафт, выходить к океану. И становиться к нему лицом. Чтобы оставить за спиной всю эту искусно привитую к местной почве аутентичность.

Мы поворачиваемся к океану, чтобы вмениться.

Здесь никогда не бывает штиля и никогда нельзя плескаться без риска для жизни. Здесь нет бирюзы, берлинской лазури и ультрамарина. Здесь есть только стальное бескомпромиссное равнодушие. На фоне которого все — просто все — представляется вульгарным водевилем, поставленным по-барски: за непозволительное бабло. Включая марганцевый завод, дайвинг и даже борьбу с апартеидом.

Ну разве только Южный крест не кажется водевилем. Потому что он висел здесь всегда. И потому что он всегда висел как-то неприметно. Южный крест — это очень маленькое созвездие.

А берег пустынного океана в заповеднике — очень большой.

По нему в одну сторону можно дойти до Мозамбика, а в другую — до Кейптауна. И никого не встретить.

Режиссер сказал, что надо снимать. Невзирая на потрясение. Потому что шоу должно продолжаться.

Шоу, по сценарию водевиля, должно было продолжаться в точке на океане и в точке на реке. Начать решили с океана. Потому что на океане мы быстрее отходили от шоу, когда оно заканчивалось.

А в ставку на реке пока решили удалить Белого Зулуса. И каптенармуса. Охранять и то, и другого. Зулус расстроился, а каптенармус ликовал. Потому что он опять почувствовал себя разведчиком. Он опять оказался в засаде.

Ночью, пока дива хоронилась за колючей проволокой, мы, сидя на океане, разработали план. Съемочный. По задумке режиссера, дива должна была появиться, несомая в портшезе. Несомая воинами. Они несли бы ее по пустынному берегу, а она бы надрывно пела в своем ящике с ручками. А потом навстречу к ней бросались бы с дюн радостные девы и оставшиеся воины. И — последний куплет.

Пока мы разрабатывали план, поднялся ветер. Ветер был с дождем, так что нам всем пришлось выскочить из укрытия и дослушивать обрывки реплик режиссера под хлобыстание брезента, которым мы пытались укутать камеры и реквизит для засадного полка зулусов.

К утру дождь прекратился, но ветер не утих. Нам прокаркали в рацию, что дива на месте — в самом дальнем углу берега.

Мы ударили в гонг — чтобы засадные зулусы готовились к последнему куплету, а сами кинулись снимать приход дивы.

Мы скатились с дюны к океану и онемели.

Вдоль берега мела песчаная буря. Песок летел параллельно земле и обдирал кожу похуже наждачки.

В клубах песка появилась достаточно нелепая процессия. Скорчившиеся воины тащили певицу. Они пытались прикрыть свои мужественные лица от колючего песка, отпуская время от времени ручки и опасно бултыхая певицу на ее насесте. Лицо певицы временами деревенело от ужаса. К счастью, это не сильно бросалось в глаза во мгле непогоды.

Если честно, при смутном свете дня идея режиссера казалась не столь уж гениальной. А точнее, она казалась идиотской. Было совершенно неясно, откуда и куда прут по необитаемому берегу первобытные люди истерично кричащую женщину.

Вдобавок ко всему, засадный отряд зулусов и не думал подставлять свои шкуры под полировку песчаной наждачкой. Засадный отряд продолжал сидеть в надежной засаде соломенных юрт за дюной. А воинам с портшезом ничего не оставалось, как смиренно тащить заламывающую руки в печальной песне женщину дальше. Предположительно — в Мозамбик.

Но певица нашлась! В последний момент, когда воины были готовы обреченно скрыться за дюной, она выскочила из ящика и бросилась вверх по песчаному склону. Это было новым и более драматичным поворотом. Она нашла жмущихся друг к другу зулусов и вывела их на просторный брег, к новым горизонтам.

После последнего куплета Мишаня выключил камеру и пошел перекурить с вождем. Вождь объяснил, что зулусы — сухопутная культура. Они к океану вообще отродясь не ходят.

Но им пришлось. Потому что у нас оставалось еще несколько морских эпизодов.

У нас был эпизод, как дива плещется в прибое с самым мужественным воином. Диву Мишаня снимал на длинном фокусе, чтобы не бросались в глаза мурашки размером с фурункул.

А еще у нас был эпизод, как дива разговаривает с одиноким деревом на дюне. Как в мультфильме про Покахонтас. Зулусы, видимо, мультфильма не видели. И после случая с деревом стали диву сильно сторониться, хоть она и мечтала раздать им автографы.