Шрифт:
В бюллетене № 6 Отдела особого осведомления БУПа дается следующая характеристика «атамана Григорьева»:
«Григорьев производит впечатление человека бесстрашного, с огромной энергией, крестьянского бунтаря. Среди крестьян Григорьев популярен. К горожанам относится скептически. Штаб Григорьева состоит из украинских левых эсеров (начальник штаба — Тютюник), так же как и командный состав. Партизанские войска преимущественно из крестьян. Себя Григорьев считает беспартийным».
Отряды Григорьева вошли в состав Красной Армии в качестве 3-й бригады 2-й советской дивизии.
Бригада его росла за счет наплыва перебежчиков от Петлюры, и вскоре, став командующим «Советскими войсками Херсонской группы», он 10 марта занял Херсон, 14-го — Николаев и начал наступление совместно с другими частями на Одессу. 15 марта начались бои за Березовку. Здесь были сосредоточены французские, греческие, деникинские, петлюровские и польские части. Ожесточенные бои эти кончились разгромом интервентов и петлюровско-деникинских частей. Григорьев захватил большие трофеи — винтовки, орудия, танки (один из которых был послан в Москву В. И. Ленину), бронепоезд, составы с военным имуществом.
Основная причина побед Григорьева заключалась в нежелании иностранных, в первую очередь французских, солдат воевать против Советской власти и в стремлении украинских крестьян и рабочих освободиться от интервентов. Так было в Херсоне, где 176-й французский полк отказался сражаться, а матросы крейсера «Жюстис» с революционными песнями прошли по городу и освободили заключенных из тюрем. Так было и в Николаеве, и под Березовкой, где французы не поддержали греков, петлюровцев, деникинцев. Греки одними убитыми потеряли свыше 600 человек.
Но победы вскружили голову Григорьеву и его командирам. Популярность его на Украине усиленно раздувалась украинской прессой, в которой в 1919 году подвизалось немало скрытых петлюровцев и украинских эсеров.
Военный информатор Отдела особого осведомления БУПа после занятия Березовки прислал специальным нарочным крайне тревожное донесение. Описывая недостатки в снабжении, почти полное отсутствие политработников и литературы, он особое внимание уделял описанию настроений повстанцев из числа бывших солдат, на которых опирался Григорьев. Антисемитизм, разговоры о том, что «коммуны» не нужны, а надо «создать» крестьянскую власть, по словам корреспондента, весьма распространены. Далее он рассказывает об эпизоде, когда при обсуждении вопроса о правильном распределении оружия между частями («у одних винтовок с излишком, у других — не хватает») командир одного из полков заявил: «У меня, правда, имеются лишние винтовки, но я сохраняю их до того момента, когда придется применить их против партии коммунистов-жидов». Рассказывая о том, что расположенный в селе Березовка 15-й полк бригады Покуса, действующей вместе с частями Григорьева, состоит из солдат, занимающихся преимущественно грабежами, насилиями и заражающих своим примером остальные части, автор донесения подчеркивает, что во главе этого полка стоит некий Козырев, именующий себя «полковником». Все это делается на глазах у Григорьева и кажется более чем странным, ибо «атаман» обладал энергией и решительностью (в Николаеве на расстоянии пятидесяти шагов выстрелом в голову он убил какого-то матроса-мародера).
Автор донесения приходил к такому выводу:
«Предстоят большие трения и, может быть, даже кровавые события».
По получении этого донесения решено было послать к Григорьеву одного из лучших работников БУПа, члена Высшей военной инспекции, смелого и кристально честного коммуниста С. А. Винокурова, который немедленно выехал туда. Но вот прошло уже недели две, а от Винокурова все еще не было сообщений.
6 апреля Григорьев занял Одессу. Практически сделать это было нетрудно, ибо к этому времени союзники, убедившись в полном разложении своих войск, решили эвакуировать город, а Одесский ревком, создав сильные вооруженные рабочие отряды, фактически уже 4-го захватил город. В день занятия Одессы пришла телеграмма, что Григорьев со своими командирами устроил грандиозное пьянство в здании вокзала и что, судя по многим признакам, его разложившиеся части могут вызвать беспорядки в городе.
К вечеру того же дня я получил предписание отправиться в Одессу.
Часам к одиннадцати ночи, получив пропуск у коменданта вокзала, я начал обходить пути в поисках состава с указанным мне номером вагона. Наконец обнаружился одинокий салон-вагон, прицепленный к паровозу, уже разводившему пары. У входа стоял часовой с винтовкой, одетый довольно живописно: короткий жупан, кубанка с пришитой к ней алой лентой, красные галифе и сапоги со шпорами.
Я предъявил ему пропуск. Отстранив его рукой, он закричал:
— Куда лезешь?
Видя, что разговоры бесполезны, я оттолкнул его в сторону и вошел в вагон. Пока я шагал по коридорчику в салон, двери трех купе начали одна за другой открываться, и из них стали выглядывать фигуры, весьма похожие на часового у вагона. Очевидно, это была охрана. В салоне меня встретил довольно угрюмого вида военный среднего роста, с бородкой и коротко подстриженными усами.
— Что вам угодно?
— У меня есть предписание на проезд в этом вагоне.
Он насторожился.
— А куда вы едете?
— В Одессу.
Мне показалось, что голос его стал мягче.
— А ваш мандат?
В те времена мандаты писались не менее чем на страницу. Чего только в них не было — начиная с «права пользоваться всеми телеграфными и телефонными проводами» и кончая угрозами «привлечения к ответственности лиц, которые не будут оказывать содействия предъявителю сего».
— Я думаю, что предписания на следование в этом вагоне будет достаточно!..