Робин прислал мне авиапочтой несколько писем на тонкой бумаге, обратный адрес был жирно подчеркнут черными чернилами. Он плыл в Канаду на корабле и думал обо мне, опершись на поручни и глядя в море. Очень романтично. Позже он написал, что школа оказалась просто отличной, что именно таким должно быть образование, если на него выделяются средства. А еще он очень хотел бы получить от меня ответ. «Ты мучаешь меня, — писал Робин, — и я не понимаю почему». Стиль его письма немного напомнил мне Лоуренса. Если бы я ответила, то, возможно, поздравила бы его с этим.

Итак, приношу свои извинения Робину за то, что так и не откликнулась.

Но у Джека просить прощения я не собираюсь. Каждый раз, когда он звонил, я спокойно вешала трубку. Отрицательно качала головой, когда он внезапно появлялся с цветами, шампанским или устраивал на пороге экспрессивные сцены. Можно считать, что Мод Монтгомери очень повезло, но даже она в итоге перестала проявлять любопытство; визиты Джека стали досаждать ей, потому что мой бывший супруг приходил слишком часто и вел себя очень шумно. Даже странно, насколько сильно злился Джек, я же сохраняла абсолютное спокойствие и холодность. Попытки вторжения лишь слегка раздражали меня. После одного особо громкого обмена мнениями с Мод, когда соседка, что вполне понятно, попросила его не шуметь так сильно и уйти, он все же удалился. Но только для того, чтобы начать почтовую кампанию: письма с предложениями обратиться к психиатру (они очень меня забавляли, ведь я была холодна и спокойна, а вот его несчастное эго сходило с ума). Посылки с книгами — в основном о женщинах, переживающих стресс; книги у порога — в основном о мужчинах, переживающих стресс. Однажды он даже оставил мне записку о том, что работает над фильмом об абортах для Би-би-си-2. Кассету с этим фильмом я, конечно же, получила позже тем летом, он был в основном о психологии женщин, переживающих стресс после аборта. После этого наступила тишина. Я решила, что Джек встретил кого-нибудь во время работы над этим фильмом — даму, которая строила новые любовные отношения поверх опустошенного чрева. Как бы там ни было, моя жизнь потекла очень спокойно. Робин был в Канаде, с Джеком покончено, родители в состоянии ожидания, Фред и Джеральдина в Италии, — я наконец смогла снова погрузиться в спокойное отрешенное состояние. И даже решила немного пожалеть себя. «А почему бы и нет?» — думала я. Откуда взялось глупое утверждение, что это не приносит пользы? Возможно, это одно из ложных викторианских убеждений, вновь появившееся в нашей жизни из-за популяризации моральных принципов бедняков. Конечно же, жалеть себя полезно. Кто может сделать это лучше и окажется более понимающим, чем ты сам? В чем превосходство морализирующей части общества, если время от времени эти люди смотрят на нас с деревьев и советуют: «Выше голову! Гляди веселей!»? О нет, можете вручить мне «Оскар» — где печаль, там и святая земля.

И я действительно ощущала святость и чистоту в своем холодном невинном существовании. Никто не мог дотронуться до меня, и у меня не было желания прикасаться к другим людям. Это было красивое высокомерие. Я снова парила над миром — ледяная богиня, луч чистого холодного света — эфемерная, одинокая, эмоционально неприступная.

Или мне так казалось.

Вопреки распространенному мнению родители иногда все же проявляют сообразительность. К концу осени мама определенно начала что-то подозревать. И я согласилась приехать к ним на Рождество.

Стояла замечательная погода. Все засыпало снегом, это совершенно отвечало моему настроению, и, когда подошел день отъезда на холодный север, мне пришлось признать, что отправляюсь я туда с удовольствием. И вовсе не потому, что я нуждалась в утешении со стороны семьи или рождественской елке, а скорее из-за сезонного увеличения «социального бремени». Вы можете избегать общения и прятаться от других до определенного момента, который отмечен на календаре, но, когда наступает сезон добрых намерений, уединиться становится сложнее. Добросердечная Марджери к концу четверти снова изменила свое мнение обо мне и настаивала, чтобы я присоединилась к коллегам за ленчем с рождественской индейкой.

— Отрицательный ответ не принимается, — решительно заявила она. — Мы собираемся в зале над «Тремя колоколами», обед из трех блюд и гарнир. По пять фунтов с человека… — Она подняла пухлую руку. — Нет, даже не пытайся придумать отговорку.

Я и не стала.

Меня посадили между Артуром Блэкстоуном и Родой Грант. Артур преподавал химию. Унылое немолодое лицо почти не выражало радости по поводу предстоящего праздника. Рода же выглядела великолепно: сверкающие глаза, огненные волосы и лицо, которое, как лампочки на гирлянде, то зажигалось светом, то потухало. Вино усилило ее румянец и резкую манеру общения.

— Послушайте, Артур, — уговаривала она Блэкстоуна через мою тарелку с пудингом, — пора бы развеселиться. Что случилось, почему вы такой несчастный?

Химик наклонился и с грустью посмотрел на нее.

— Вы бы тоже вряд ли радовались, если бы преподавали естественные науки девочкам-подросткам, — вяло произнес он. — Все равно что продавать контрацептивы в женском монастыре. Они считают, что это им никогда не понадобится. — Он сделал глоток вина. — Естественно, при условии, что они останутся в монастыре, так оно и будет.

Его речь показалась мне очень остроумной, и я рассмеялась.

— Так, так, — еще больше оживилась Рода, — наша загадочная преподавательница литературы все-таки обладает чувством юмора.

— Не так чтобы уж очень, — сказала я.

— Ты замужем?

— Нет, разведена.

— Возможно, причина в этом?

— Вовсе нет.

— Ты ведь живешь одна, верно?

— Абсолютно.

— Завидую.

— Да, мне нравится именно такая жизнь.

— Один муж, двое детей и три саламандры.

— Прости?

— Это те, с кем живу я. — Рода подняла бокал и смотрела сквозь стекло на людей за противоположным концом стола.

— А мне нравятся саламандры, — произнес Артур.

Я заметила, как Рода презрительно скривила губы и прищурилась.

— Мой муж и сыновья говорят то же самое. Наверное, это особенность мужчин. — Она сделала глоток. — Саламандры тоже самцы.

— Значит, ты их не разводишь.