«Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова. Товарищи вынесли его и понесли в церковь. Длинной вереницей тянулись и знакомые и незнакомые, пришедшие воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало фоб до Смоленского кладбища. Все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выразило сочувствие к тому, кто собою выразил идею общую, каждым сознаваемую и сознательно и бессознательно, идею о защите слабого против сильного, скромного против гордого» [1900] .

«За гробом Чернова первыми шли секунданты Новосильцева, что особенно усиливало протест против его поведения, особенно когда известно стало, что они и ему самому сказали, что, не имея права, как товарищи его, отказаться от секундантства, они, однако же, прямо объявляют ему, что желание их и одобрение на противной стороне» [1901] .

«За гробом этой жертвы несчастной дуэли длинной вереницей следовали будущие декабристы, собравшиеся в полном составе, чтобы отдать последний долг сотоварищу, члену общества "Союза Благоденствия"» [1902] .

Барон Штейнгель [1903] писал известному литератору Загоскину [1904] : «Ты, я думаю, слышал уже о великолепных похоронах Чернова. Они были в каком-то новом, доселе небывалом духе общественности. Более 200 карет провожало: по этому суди о числе провожавших пешком…» [1905]

Понятно, что таковое происшествие не прошло мимо генерал-губернатора. Но мог ли кто тогда предполагать, что эти похороны фактически станут прологом к Сенатской площади…

…В то же самое время личную драму пережил граф Аракчеев — в сентябре в селе Грузине его крепостными была убита его любовница Настасья Минкина. С этого времени «…он жил в деревне и сбросил с себя служебные обязанности, занимался истреблением дворни и личным влиянием на уголовный суд и новгородского гражданского губернатора Жеребцова, изгнанного после, за лишнюю ему угодливость, из службы. Но предчувствие ли, тайные ли известия, при уверенности, сколько он ненавидим в военном поселении, заставили его переехать в Петербург и запереться так, что не пускал даже к себе военного генерал-губернатора графа Милорадовича…» [1906] .

А ведь тем временем обстановка в стране накалялась, о чем власти получали известия беспрерывно.

«Иностранные писатели утверждают, будто бы полиция благовременно доносила Милорадовичу о подозрительных сборищах молодых людей; но он, смеясь над ее опасениями, отвечал: "все вздор; оставьте этих мальчишек в покое читать друг другу свои дрянные стишонки"» [1907] .

«Есть свидетельство, что граф Михаил Андреевич, по своей обязанности, доставлял императору Александру получаемые им сведения; но Благословенному не угодно было давать им надлежащий вес. Если это так, то многое его оправдывает» [1908] .

Самые верные сведения о готовящемся возмущении были собраны на юге генерал-лейтенантом графом Виттом [1909] и отправлены императору. Тогда же послал свое сообщение государю капитан Вятского пехотного полка Майборода [1910] , по самочинному желанию вошедший в доверие к своему полковому командиру [1911] и узнавший все секреты Южного общества.

«Донос Майбороды и письмо Витта получены были государем в одно время. Он никому их не сообщил, но послал Аракчееву, оставшемуся в Петербурге, приказание прибыть в Таганрог, куда велено было явиться и Витту. Ни тот, ни другой не успели исполнить этого повеления. Аракчеев бесновался после убиения его дворовыми людьми жестокой с ними любовницы его Анастасии (известной по всей России под именем Наськи); Витт занемог горячкой и в течение нескольких дней находился при смерти, а вскоре скончался и государь после самой кратковременной болезни» [1912] .

«Забыв совсем свой долг перед Россией, Александр в конце своего царствования предоставил все отрасли управления страной известному Аракчееву… Бессилие законов, которые не были собраны и которых никто не мог знать, лихоимство, продажность чиновников — вот печальное зрелище, представляемое Россией» [1913] .

«Солдаты роптали на истому ученьями, чисткой, караулами; офицеры — на скудость жалованья и непомерную строгость. Матросы — на черную работу, удвоенную по злоупотреблению, морские офицеры — на бездействие. Люди с дарованиями жаловались, что им заграждают дорогу по службе, требуя лишь безмолвной покорности; ученые — на то, что им не дают учить, молодежь — на препятствия в учении. Словом, во всех углах виделись недовольные лица, на улицах пожимали плечами, везде шептались — все говорили: к чему это приведет? Все элементы были в брожении. Одно лишь правительство беззаботно дремало над вулканом; одни судебные места блаженствовали, ибо только для них Россия была обетованной землей. Лихоимство их взошло до неслыханной степени бесстыдства… В казне, в судах, в комиссариатах, у генерал-губернаторов, везде, где замешался интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот крал. Везде честные люди страдали, а ябедники и плуты радовались» [1914] .

Кто может утверждать, что всего этого не было? Тогда стоит ли удивляться последующим событиям?

…По мнению современника, подписанный и утаенный Александром I манифест о престолонаследии стал некоей отправной точкой. «С этого события начались разные происшествия, которые причиняли особенную ажитацию в умах. Ссылка Лабзина, победа Фотия [1915] над Библейским обществом, дуэль Чернова с Новосильцевым и в особенном великолепные похороны первого — ответ оскорбленного плебеизма; затем ужасное наводнение, которое напоминало бывшее в год рождения императора… наконец, смерть дочери Марии Антоновны [1916] , сборы императора в Крым с больной императрицей; самый отъезд, сопровождаемый разными предзнаменованиями, убийство Настасьи в Грузине, поразившее первого государственного человека, оставленного почти правителем государства, так что он бросил все и уехал из столицы, исполненный мести. Все это было чем-то необыкновенным, зловещим! Можно себе представить, в каком напряжении были умы, когда разнеслось: "Государь болен!"» [1917] .