Как видно, несмотря на изменение политических конъюнктур, отношение Александра Васильевича к Франции не изменилось — он понимал, что Республика принесет Европе еще немало бед. Однако в сложившихся условиях русским войскам следовало вернуться на родину.

«Удаление русской армии поразило как громом австрийцев, и они употребляли все усилия, чтобы изменить решение Павла I, но их старания оказались бесполезными. Да и сам Суворов не хотел уже иметь никакого дела с союзниками, которым более соответствовало название изменников» [496] .

«Австрийский кабинет… вознамерился прислать князя Эстергази в главную квартиру, в Аугсбург, как особу, которой великий князь оказывал милости. Инструкция князя Эстергази состояла в том, чтобы склонить его высочество быть посредником между двумя императорами… Князь Эстергази привез от императора Франца две ленты военного ордена Марии Терезии: одну великому князю, а другую князю Суворову; два ордена на шею: князю Багратиону и Милорадовичу, и несколько орденов в петлицу, которые предоставлено было генералиссимусу возложить по его усмотрению» [497] .

«При выступлении своем из Швейцарии в Богемию Суворов назначил Милорадовича дежурным генералом армии, и с тех пор он был всегдашним собеседником героя. Благодарность к нему Милорадович сохранил на всю свою жизнь. Суворов был кумир его» [498] .

Думается, Суворов полюбил этого молодого генерала не только по причине дружбы с его отцом. «Будучи сам отважен до безрассудства, Суворов ценил это качество и в других. Генералы Дерфельден, Багратион, Милорадович и Кутузов были для него лучшими друзьями; всякий подвиг храбрости находил в Суворове первого и наиболее справедливого ценителя. При этом он не знал никакого различия в национальностях. С особенным уважением и любовью он относился к генералу Милорадовичу, которому даже подарил свой миниатюрный портрет, сделанный искусным итальянским живописцем; известно, что даже коронованные особы с трудом выпрашивали его портреты» [499] . «Суворов всегда отличал Милорадовича. В знак особенного благоволения Суворов подарил ему портрет в самом малом виде. Милорадович вставил его в перстень и на четырех сторонах его написал: "быстрота, штыки, победа, ура!" — всю тактику великого наставника своего. Суворов, увидя перстень этот, сказал: "Должно бы еще прибавить пятое слово: натиск, между штыки и победа, тогда тактика моя совершенно бы содержалась в этих пяти словах"» [500] .

Русская армия отправилась в обратный путь.

«— Когда мы, — рассказывал Милорадович на обеде во дворце, в присутствии самого императора Александра I, — возвращались из Италии, то остановились в Праге; я был при Суворове дежурным генералом и должен был с ним всегда ездить в карете на обеды и вечеринки. Фельдмаршал имел небольшой круг знакомых, где по вечерам собиралось много молодых девушек; играли в жгуты, и Суворов изо всей мочи бивал их, за то и они ему платили той же монетой. За обедом он приказывал мне говорить в то время, когда он кушал, и продолжать начатую им речь. Однажды он рассказывал, как сорок лет тому назад стоял в Полтаве; вдруг ему подали кушанье, и он замолчал. Я сначала не знал, что говорить о полтавском его пребывании, но, вспомня, что в старые годы жила там старуха Кочубей, сказал:

— Его светлость, тогда страстно влюбленный в госпожу Кочубей, проводил у нее все вечера.

— Браво, браво! — воскликнул на это Суворов» [501] . «Памятен еще всем, служившим в Итальянском походе, тот великолепный и единственный пир, который дал Милорадович отцу войска и своему благодетелю в Праге, в Богемии. Суворов называл этот пир Лукулловым. На другой день после того обеда, говоря о пышности великолепия угощения, спросил он: "Есть ли в свете хотя один государь, который мог бы обогатить Милорадовича? Нет! У храброго нашего друга деньги, как сор, которые он беспрестанно из горницы выметает"» [502] .

Император Павел с нетерпением ожидавший возвращения Суворова, писал ему собственноручно: «Не мне тебя, герой, награждать. Ты выше мер моих; но мне чувствовать сие и ценить в сердце, отдавая тебе должное. Благосклонный Павел» [503] .

Однако совсем скоро отношение государя к полководцу переменилось…

Последняя опала и смерть генералиссимуса Александра Васильевича Суворова — отдельная тема, к нашему повествованию прямого отношения не имеющая. Она требует большого исследования, ибо здесь далеко не все ясно. Точно можно утверждать, что в мирное время популярный военачальник становится фигурой не только лишней, но и опасной — достаточно вспомнить М.Д. Скобелева или Г.К. Жукова. Причем их боятся не только властители, подозревающие в них своих соперников, но и оппозиционеры, видящие в них опору существующего режима. Очень возможно, что Павла I с Суворовым поссорили те, кто готовил цареубийство…

Невольной причиной опалы стал Милорадович — должность дежурного генерала, на которую его назначил Суворов, существовала при Екатерине II, теперь же была упразднена. В письме от 20 марта 1800 года император писал:

«Господин генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский. Дошло до сведения моего, что во время командования вами войсками моими за границей имели вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех моих установлений и высочайшего устава. То удивляяся оному, повелеваю вам уведомить меня, что вас побудило сие сделать.

Павел» [504] .

Назначенная торжественная встреча была отменена… Все происходившее далее достаточно подробно описано во многих источниках. Однако в исторической литературе порой говорится, что император проигнорировал похороны великого полководца. На самом деле это было не так.

«В числе поджидавших печальную процессию находился и государь с небольшой свитой, на углу Невского и Садовой. При приближении гроба Павел I снял шляпу; в это время за спиной его раздалось громкое рыдание, он оглянулся и увидел, что генерал-майор Зайцев, бывший в Итальянскую кампанию бригад-майором, плачет навзрыд… Государь не смог пересилить самого себя, и у него из глаз капали слезы. Пропустив процессию, тихо возвратился во дворец, весь день был невесел, всю ночь не спал и беспрестанно повторял слово "жаль"» [505] .