Шулепов прошел к двери и открыл ее ударом сапога.

— Адъютант! — крикнул он.

Жижин, вытянувшись в струнку, стоял перед ним.

— Через пять минут здесь должен стоять отец Стефан, — приказал Шулепов и, покачиваясь, вошел к радисту.

— Не отвечает? — спросил он Казеко.

Радист беспомощно развел руками.

Шулепов вернулся в кабинет. Мельгувье с наслаждением посасывал трубку.

— Мельгувье, — полковник присел на край стола, — ты говоришь, тот человек назвался Печуканом?

— Опять ты сомневаешься, — не вынимая трубки изо рта, ответил чукча.

— А как он выглядел?

Мельгувье, вспоминая, прикрыл глаза, произнес:

— Ростом чуть выше меня… Крепкий, грудь широкая… А вот руки небольшие, словно у женщины. Вот и все, однако.

— Плохой из тебя филер, Мельгувье!

— Я торговать умею! — По широкому лицу чукчи прокатилась обида. Полковник ничего ответить не успел, в дверях показалась неприкрытая голова Стефана. Шулепов поднялся навстречу.

— Как здоровье, отец Стефан?

— Слава богу, пока терпимо, — Стефан прошел к столу, сел на табурет.

— Прости, что потревожил в столь ранний час. Кстати, сколько на твоих? — кажется, впервые Шулепов так жадно всматривался в глаза отца Стефана.

— Я их отцу Владимиру одолжил, — сказал несколько недоуменно Стефан.

Шулепов налег грудью на стол, кресты на кителе глухо дзинькнули.

— Зачем вдруг часы благочинному понадобились?

— В пути часы нужнее… Три наслега объехать надо…

— И когда же он вернется? — перебил полковник Стефана.

— Недели через две, говорил. Работа эта нескорая, людишки на лепту нынче скупы.

— Понятно, — протянул зло Шулепов.

— Я не понимаю вас, господин полковник. Это что, допрос? — В голосе отца Стефана послышались нотки искреннего негодования.

— Через две недели, отец Стефан, закажу тебе панихиду, — Шулепов, вытаскивая из стола рюмки и бутылку, пропустил мимо ушей его слова. — А теперь причастимся!

— Ваше превосходительство, — в кабинет ворвался радостный Казеко. — Вот! «Багаж получил. Деньги оставлены у Вола. Корен».

Шулепов расстегнул верхние пуговицы кителя, жестко потер толстую шею.

— Ничего не понимаю. Но выпить стоит.

Дружные аплодисменты вернули Ефимова в зал. Закончилось первое действие комедии. Зрители, оживленно обсуждая увиденное, потянулись к выходу.

— Слушай, — Ефимов тронул Садыкова за локоть, — я не могу сдержать своего любопытства, пойду поговорю с этой рыжей бородой.

— Зачем? — сказал Садыков.

Но Ефимов уже пробирался сквозь толпу к окну, где стоял импозантный Нильсон.

— Господин Корен? — негромко произнес Ефимов.

Иностранец, не без удивления глянув на подошедшего молодого человека, вежливо, но твердо сказал:

— Вы ошиблись, я — Нильсон, торговец мехами.

— Как обрадовалась бы Кошелева, увидев вас живым, — не без издевки заметил Ефимов. — Пять лет она хранит извещение американского консула о вашей гибели… Ох уж эта женская верность!

Иностранец как-то весь ощетинился:

— Кто вы такой?!

— Мельгувье. Энтен. Ачиматаль, — чуть ли не пропел Ефимов.

— Что вы хотите этим оказать?

— Могу напомнить. — Ефимов сделал небольшую паузу. — Материалы картографической экспедиции, попавшие в ваши руки там, на мысе Сердце-Камень… Э-э, несколько неполны… Там не хватает кое-каких бумаг, ради которых, как смею предположить, вы достигли Якутска уже как представитель фирмы «Олаф Свенсон»… Так?

— Печукан?! — невольно вырвалось у Корена.

— Сотрудник ЧК, Ефимов…

— Ты знаешь, кого мы сдали нашим дежурным? — Ефимов смотрел на Садыкова, и в его глазах бегали веселые искорки.

— Нильсона, разумеется.

— Я и забыл, что ты долго валялся в госпитале!.. Помнишь мою северную экспедицию? Мельгувье, Энтен, Ачиматаль, — Ефимов жестикулировал, говорил громко, горячо: — Это и был канал связи бандгрупп с иностранцами, беспрепятственно заходивших на шхунах в наши воды… Так знай, этот пушник, Нильсон твой, — Корен!