Былое богатство этого покрывала – краеугольные узоры, линии, вышитые золотыми нитями по зеленому шерстяному полотну, изумрудная бахрома, окаймляющая его края, – померкло уже давно, но вызывало какое-то странное чувство. Хоть оно и было почти насквозь пропитано вонючей желчью, от него, пробиваясь через смрад, все еще исходил приятный молочный запах, запах ребенка. Такой знакомый и такой далекий.

Интересно, чье это покрывало?

Когда мужчина в очках вернулся в юрту, изувеченный медленно повернул голову в его сторону. Мешковатые брюки и рубашка в полоску висели на вошедшем, как на вешалке, и лишь спортивная кофта с тюльпаном и надписью латиницей на груди, накинутая поверх, казалось, пришлась впору. В руках он держал тетрадь с красной обложкой, какую-то ее часть. Поймав на себе взгляд изувеченного, лекарь тут же произнес:

– Было в твоем рюкзаке, когда мы тебя нашли. Знаешь, что это?

– Понятия не имею.

– Предположения?

Изувеченный поджал губы, размышляя над ответом:

– Туалетная бумага, судя по внешнему виду? И, похоже, что часть ее я уже использовал.

– Мне нравится, что чувство юмора не покидает тебя, – вздохнул лекарь. – Это дневник. Точнее, его половина. И я надеюсь, что записи помогут тебе кое-что вспомнить.

– Ты наверняка уже от корки до корки перечитал его. Так, может, просто расскажешь мне, в чем суть?

– Я бы с удовольствием, но не все они связаны между собой. А некоторые и вовсе вызывают целый ряд вопросов. Так что, позволь, я все же начну?

Когда лекарь оказался совсем рядом, он уселся на край кровати, затем аккуратно положил тетрадь себе на колени, слегка наклонился и посмотрел на изувеченного – его глаза застыли в одной точке, расположенной чуть правее незнакомца, и не позволяли себе ни толики лишнего движения.

Приняв этот взгляд как демонстрацию смирения и согласия, лекарь развернул страницу и принялся читать.

Казалось, что эта жизнь никогда не кончится. И в данной обстановке – это был вовсе не плюс. Кто-то наверняка потратил уйму времени, чтобы придать ей смысл, найти ответы, понять хоть что-то. Но тщетно. Единственный способ выбраться отсюда – умереть. А все, что могло помочь выжить, было явной насмешкой, издевательством над всеми нами. И если солнце и заглядывало в чью-то жизнь, то теперь это было лишним явлением, отмершим, ненужным. Как аппендикс в теле человека. Ведь какой смысл освещать своими лучами бирюзовые моря и сапфировые океаны, изумрудные чащи лесов и золотые пески пустынь, если этим никто не мог любоваться? Какой во всем этом смысл?

К тому моменту я уже и забыл, что такое слезы. Морщины под моими глазами давно были похожи на высушенные русла рек, а в тот день, они наполнились соленой водой до краев и ручьями текли до самой моей бороды.

Как это было прекрасно! О, поверьте мне, нет в этом мире ничего прекраснее звонкого плача маленького ребенка, которому Всевышний только что подарил новую жизнь. Он был похож на сладостную песню, которая отражалась о выгнутые стены станции и стремительно разносилась по пустынным туннелям, мрак которых уже давно не слышал ничего, кроме боли, адских мук и вечно грызущего людей голода. Я помню, как он волнительно переплетался с мелодичным азаном – призывом на молитву тех, кто еще во что-то верил, бережно воспетым голосом муэдзина [4] из поселения гарибов [5] .

Как же долго этот плач мог не утопать во тьме. Каждую пылинку, каждый миллиметр станции, все то пространство, что он способен был охватить, он наполнял своим уверенным желанием жить. И мне сразу вспомнилось рождение моего сына. Крохотного, беззащитного, розовощекого с круглым животиком и «краником» под ним. Помню, тогда этот «краник» много значил для меня – сын, продолжатель рода, достойное вложение в старость. А потом все изменилось. Как же быстро поменялись наши мечты! И слезы снова текли по моим щекам.

Несколько секунд все казалось мне таким спокойным и безмятежным. Мысли о голоде, опасности и тварях отошли на второй план, и вместо них появилось маленькое, светлое пятно радости, возвышающееся к небесам. Но оно, как и все наше бытие, уперлось в потолок станции и резко вернулось обратно – в самые глубины моего сердца. Родись этот ребенок на несколько десятилетий ранее, возможно, этим чувствам не было бы предела, но сейчас, когда только некоторым из наших детей удается встретить бледный рассвет, они практически не имеют ценности. Увы, но на то он и Конец Света, чтобы все возможное, даже человеческие чувства, погрузилось во тьму.

У Гарибов были свои причины довериться мне. Они верили, что я мог быть им полезен. Когда я пересек границу султаната вместе с мусафирами [6] , до их хана каким-то образом дошла информация о том, кем я был. И он предложил мне кров взамен скитаниям. Я был одним из тех людей, кто никак не мог насытиться знаниями. Из всех находок на поверхности меня интересовали только книги. Людям, вроде меня, достаточно было только услышать что-нибудь интересное, и это тут же оседало в наших головах.