Опять взбросилась, порывисто и нервно, голова.

— Германия до сих пор выходила победительницей из всех войн. А вы думаете...

Он рассмеялся:

— Я не думаю, я — уверен! И если бы вы знали нашу родину, как мы знаем... нет, скажу вернее: как мы ее узнали сейчас, в эти дни... в мирное время это не так чувствовалось, не так сознавалось: спокойная, счастливая жизнь нас немного забаюкала, надо признаться! — вы бы тоже были уверены в неизбежности, неотвратимости нашей победы.

— Но германские войска продвигаются все глубже в вашу землю. И — стремительно.

Шукур усмехнулся.

— Есть чудесная старая немецкая баллада Бюргера: «Мертвецы скачут быстро». Это ваш поход. Из него никто не вернется.

Она смотрела на него исподлобья, не сводя глаз.

— Вы — коммунист?

— Да, — ответил Шукур. — То есть в партии официально я не состою. Быть партийцем — высшая честь, и я подам заявление, просьбу о приеме в партию тогда только, когда подвигом заслужу перед своим сознанием и совестью это великое право. Но путь к подвигу, путь к самым высшим достижениям у нас открыт независимо от того, состоит ли человек в партии или нет. С партийным билетом или без него, — мы все сталинцы. А стало быть — коммунисты.

Он улыбнулся.

— Иначе и не может быть: мы же все — братья.

В дверь стукнули, напоминаньем: лейтенант, очевидно.

Шукур потемнел. Время уходит, время на исходе, а он еще даже не начал...

— Вас зовут? — спросила Менгден, и в голосе прозвучала подозрительная нота. — Разве у вас так часто сменяют часовых?

— Я не часовой, иначе бы я не разговаривал с вами, — быстро сказал Шукур. Мысль пришла: не своя, но все равно, она показалась удачной. — Я видел вас на допросе. И попросил разрешения с вами поговорить. По душе. Я тоже радист, мы работаем в одной специальности, значит любим одно и то же дело. А это очень важно: нам легче понять друг друга. Слушайте... Если вы хотите что-нибудь передать туда, за наш фронт, своим... У вас там, может быть, что-нибудь личное — муж, жених, сестра, вы хотите кого-нибудь успокоить... Или вообще передать, что вы в плену и вас никто не обидел... Я передам. Скажите мне позывные вашего штаба и вашего бомбардировщика. И на какой волне передать...

Пристальные глаза Менгден потухли. У губ легла тяжелая складка. И они сжались наглухо.

— У меня нет никого. И мне не надо никого.

Шукур гневно тряхнул головой. Он расправил еще шире широкие свои плечи, поднял грудь и скомандовал отрывисто и резко:

— Встать! Смирно! Ваши позывные?

Менгден встала и вытянулась во фронт. Она ответила звонко:

— Штаб — 0-23-60; я —17-30. Волна 110.

Из соседней комнаты донеслось дикое рычание. Бешеный удар в дощатую перегородку. Менгден откинула голову назад. Губы дрогнули.

— Это — штурман. Он слышал... Он... сюда не может войти?

— Есть?

Шукур кивнул. Он не сразу понял, что говорит ему лейтенант, шагая рядом быстрым шагом к штабу.

Он хотел было спросить майора, рассказать подробно, но майор с первого же слова остановил.

— Вы уверены, что позывные подлинные?

У Шукура от вопроса майора похолодели виски. До этой секунды у него сомнений не было. Но в самом деле, разве можно ручаться, что она не разыграла комедии, не обманула... Ведь борьба идет на смерть. И радистка не могла не понять, зачем нужны позывные. А люди не меняются так, в полчаса.

— Подлинные, я думаю, товарищ майор, — ответил он. Но в голосе, вопреки воле, прорвался тот самый девичий фальцет, которым он пел песню. — Она, кажется, искренно. И потом: она испугалась, что штурман услышал...

Майор подумал минуту.

— Пожалуй... вот что. Возьмите ее с собою. Заглазно, так сказать, солгать — это одно. А когда вы при ней станете соединяться со штабом и она будет знать, что сейчас же, тут же на месте, могут поймать с поличным — и не такие, как у нее, нервы не выдержат. Чем-нибудь да выдаст себя, какая-нибудь жилка обязательно дрогнет. И, может быть, удастся еще дело поправить.

Он обернулся к лейтенанту.

— Вызовите машину. Из штаба связываться нельзя: немцы пропеленгуют и, если определят, что с ними говорят из Медведкова, сразу сообразят, в чем тут дело и что такое Медведково. Придется отправить километров на пятнадцать-двадцать в сторону.

Лейтенант наклонился над картой. Майор посмотрел через его плечо.

— Ну, скажем, в лес у Манухина. Там наших войск нет, и в смысле вынужденной посадки местность правдоподобная. Я вам все же, товарищ Шукур, Колдунова придам. Хоть у него и фундаментальный бас, но, смотря по обстоятельствам, может быть, придется с микрофона на ключ переходить. Да и за Менгден этой присмотр нужен. Товарищ лейтенант, выдайте товарищу Сопар-Оглы немецкий код под расписку.

До лесу — восемнадцать километров — промчались быстро. Машину вел Колдунов, Шукур придерживал переносную рацию, оберегая ее от жестоких толчков: «газик» вихлял на глубоких колеях, искромсавших дорогу. Менгден крепко держалась за борт бледными пальцами, затерявшимися в широком рукаве красноармейской шинели, которую приказал надеть капитан, чтоб она не привлекала внимания.

Кругом на полях шла уборка. У многих колхозников — патронные сумки через плечо. На окраине поля составлены в козлы винтовки. Но звонко, широким, раздольным распевом звучала над жнивьем песня жнецов — стародавняя, но по-новому зазвучавшая в новом, колхозном быту.