— Так тебе, может, нюхало починить?.. — громыхнул табуретом, грозно поднимаясь, Колька-царь, но не успел до конца распрямиться, как его тут же усадили тяжёлые ладони, лёгшие на плечи. — Чтобы не мешал дерьмо с ромашками… — сердито сбросил он с плеч руки морпехов, но, остановленный взглядом Новика, подрываться больше не стал. Только уставился в профиль «строевого» пристально и крайне недружелюбно.

Тот и ухом не повёл, продолжал, игнорируя жгучий взгляд преданного новиковского адъютанта.

— …Слишком уж вы, чекисты, любите пользовать людей вслепую. У вас что ни слово — «легенда», что ни шаг — обманные манёвры. Вы ж что с чужими, что со своими, — всё втёмную. А я этого не люблю…

— Не любит он… — развёл Саша руками и, насмешливо щурясь, перегнулся через стол к «строевому». — А я, по-твоему, что должен? Каждому оборзевшему фраеру все карты скидывать?

— Где наблатыкался? — в свою очередь, подался навстречу ему «строевой» лейтенант со злобно суженными зрачками. — Когда на допросах немецких шпионов лепил из окруженцев?! — хлопнул он ладонью по вышитой скатерти.

— Хватит… — раздался вдруг высокий девичий голос, негромкий, но решительный…

Это была Настя, Анастасия, единственная любовь Саши Новика, чудом спасённый в вихре смертей и страданий огонёк счастья.

Но до счастья было ещё далеко. Предстояли ещё бои, погони, перестрелки, гибель товарищей и неправедные обвинения.

Самым страшным, наверное, было то, что на Большой земле, в Туапсе, куда удалось через два дня добраться на допотопном баркасе потрёпанной разведгруппе Новика, Настю заподозрили в измене и не выпускали из круговерти допросов и провокаций до того самого времени, когда удалось разоблачить настоящего врага.

Сумел это сделать, вычислить оборотня, радистку Асю, так получилось, что самолично приведённую Новиком к партизанам, Войткевич, — и, наверное, именно тогда окончательно поверил Александр этому партизану-разведчику-морпеху-двойному агенту.

А до того, даже во время и после отчаянного налёта на офицерский санаторий Гелек-Су, подозрения не оставляли старлея; да ещё и Яков Осипович нет-нет да и приоткрывался с неожиданной, непривычной и очень для чекиста подозрительной стороны.

Туапсе. Лето 1943 г. Штаб КЧФ. Разведотдел

— Могу я всё-таки узнать, за каким чёртом контрразведке понадобились мои разведчики? — проворчал Гурджава, проводя взглядом телефонную трубку, опущенную полковником на рожки аппарата.

Полковник Овчаров посмотрел на него с некоторым сомнением.

— Такое дело вырисовывается, Давид Бероевич… Дело довольно-таки давнее. Ты помнишь, у нас на мысе Атлам под Феодосией был такой интересный заводик? «Гидроприбор» назывался?

— Забудешь тут, — проворчал Давид Бероевич. — С его эвакуацией столько шороху вышло…

— Вот… — поднял указательный палец начальник флотской контрразведки, надо понимать, акцентируя внимание «разведки». — А накануне эвакуации, буквально в сентябре 41-го, успели на секретном полигоне того «заводика» провести весьма любопытные и очень секретные испытания. Срочную эвакуацию завода откладывали до последнего момента. Из-за изделия «38–41 ЭТ». Его испытания подошли к концу, оставались учебные стрельбы и далее, по итогам, представление в наркомат вооружений… — Полковник вернул очки на переносицу и ещё некоторое время морщил мясистый нос, устраивая поудобнее. — Эвакуация, естественно, была бы тем самым долгим ящиком, в котором потом хрен чего сыщешь. Как, собственно говоря, и получилось, — вздохнул он. — Хоть немцы, что, кстати сказать, весьма и весьма подозрительно… — подчеркнул бывший комиссар 3-го ранга, — практически не бомбили «Гидроприбор», который буквально до последнего дня выпускал для флота торпеды, а для армии — ручные гранаты. Но поскольку после прорыва Перекопа и выхода немцев на Ак-Монайские позиции другого пути эвакуации последней очереди завода, кроме как морем, не было, а все суда до последней шаланды пошли на спасение 51-й армии. И распоряжались погрузкой, сам понимаешь, как… — Овчаров махнул пухлой ладошкой. — С боем палубы брали…

— Это понятно… — поморщился Давид Бероевич Гурджава, и сам хорошо помнивший осень 41-го: «Эвакуация… Если это и можно как-то назвать, то разве что «героическим бегством». — Однако взорвать-то завод, насколько я помню, успели?..

— Не успели… — вздохнул Овчаров и, прежде чем лицо Гурджавы вопросительно вытянулось, успокаивающе поднял ладони. — Там пустые цеха остались, успели железяки вытащить. Да ещё буквально в тот же день, как немцы вошли, разбомбили оставшееся всё детальным образом. Армейская авиация помогла.

— Всё-всё? — невинно поинтересовался Гурджава, чуткий к ноткам голоса коллеги.

— Разбомбили всё, — после некоторой паузы повторил Овчаров, — …что было на причалах не вывезенного. И сами причалы… частично, — значительно добавил он и уставился на Давида Бероевича поверх тонкой оправки…

— А что-то было и в море… — констатировал полковник Гурджава.

— То-то и оно, — неохотно согласился Овчаров. — Монитор «Синоп», царский ещё. Собственно, потому и приписанный к «Гидроприбору» для стрельбищных испытаний, что староват… Да нет, конечно, не на расстрел приписанный, — хмыкнул Овчаров в ответ на недоверчивый взгляд Гурджавы. — А то искали бы мы его, надо очень. На нём пару торпедных аппаратов обновили специально для испытаний серии «53–40».