По улице милиционер выдался вперёд и сначала всё оборачивался, поглядывал за ними, но, видно, у него тоже были свои глубокие заботы, которые отрешали его от службы. Скоро он перестал оборачиваться, ибо слышал их ещё по голосам, потом и голоса их сравнялись в его голове то ли с собственными мыслями, то ли с шумом улицы, он забыл про них и нечаянно потерялся из виду Павла и Валасия. Те заметили это позже, чем надо было, поглядели кругом, поискали в ближних проулках, потом махнули на потерю рукой и брели, куда брелось за разговором.

Остановились они за городом, у какого-то скотного двора. Они и дальше могли бы уйти, но увязли в груде прошлогодней льняной пыжины, которую, видно, привозили сюда в корм скоту или для других каких надобностей. Пыжина была мягкая, прогретая за день солнышком, горьковато пахла остатками рыжих семян. В этой груде они потолкались на месте и прилегли отдохнуть. У пьяного, особенно когда с ним другой пьяный, и веселье, и горе проявляются в высокой степени, а если он к тому же ещё и мыслить начнёт, то будут тут большие категории. На ходу у Валасия мысль путалась, теперь же, когда тело обрело покой, голова высвободилась для откровения.

— «… И сказал я: беда мне! увы мне! — вспомнил он из Писания, — злодеи злодействуют, и злодействуют злодеи злодейски. Ужас и яма для тебя, житель земли!..» Вот так, Пашка, в Писании сказано. Ужас и яма, и петля нам с тобой… Ты не спи, дурень!

— Не сплю я, брат. А ты наговоришь на ночь-то.

— Наговорю. — Валасий собрался с силой и продолжил громогласно: — «… тогда побежавший от крика ужаса упадёт в яму; и кто выйдет из ямы, попадёт в петлю; ибо окна с небесной высоты растворятся, а основания земли потрясутся». Вот також-де, Пашка!

— Вот так, брат! Основания земли потрясутся. Боязно, ибо грешные мы.

— А нету, Пашка, бога-то для человека. Слыхал?

— Куды же Он делся?

— А хрен его знает! Его и не было для человека. Придёт смерть, закопают тебя в землю, и господне-то подобие — так в Писании-то писано: «И создал бог человека, по образу и подобию своему создал его…» — и господне-то подобие червь поганый будет точить. А?! «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви покров твой». Видал? Самоед он выходит — образ-то свой и подобие червяком точит? Вот, Пашка… Сам он есть червь, и черви подобие его, ибо кто больше человека страдает? Как бы был он у человека, за мои-то молитвы ему — в кровь, дурак, и рожу, и коленки в молитвах драл — дал бы мне Митю повидать… Какой гад земной и подводный, Пашка, больше меня горя видал? — Валасий сказал последние слова в прежнюю силу своего голоса и надломился душой в страдании, ткнулся лицом в пыжину возле плеча Павла.

— Сын Божий и человеческий Иисус Христос во искупление грехов наших поруган был и распят и воскрес во спасение наше, — проговорил Павел, нащупал рукой голову Валасия, погладил лысеющие волосы. Глаза Павла глядели в небо, уже тронутое сумерками, а всё нутро его жалось теперь в жалости ко всему, что он знал, что было близко к нему и отдалено от него временем и расстоянием. «Окна небесные растворятся, и основания земли потрясутся…» И ни неба тогда не будет, ни земли, не останется ни травы, ни человеков — всё в пустоту перетрётся… Вота картина-то! И помянуть будет некому некого. Не-ет…

Город был виден сбоку от чёрного угла скотного двора и походил на остывающий самовар. Он ещё чуть гудел, попыхивал, огни светились в нём, как угли в конфорке, но ночь уже студила его. Закрывала огни мягким пеплом сна.

— Нету бога у человека! — сказал Валасий ослабевшим голосом.

«Вера есть — память», — подумал Павел. Хотел сказать это Валасию, но уснул раньше, чем собрался сказать.

Разбудила их женщина, пришедшая к утренней дойке. Постучала ногой им в пятки, сказала:

— Нашли место, родимые? — И когда они сели в груде, засмеялась: — На-ко, вычудились! Неделю трястись теперь. Спьяну заблудились? Вот горе-то!

Они поднялись, вздрогнули от росы, кой-как обмахнули друг друга.

— Вода в чане есть на дворе, умойтесь хоть, страшные, — улыбнулась им и пошла на двор. Павел и Валасий побрели неверными ногами за ней. Пока умывались, она подоила корову, нацедила им парного молока по банке. — Хлеба, мужики, нету. Не знала, что гости явятся. — Голос у неё хороший, ласковый, и сама с виду добрая. — Погодите, бабы придут, может, будет у кого хлеб.

— Спасибо, матушка, дай тебе Бог здоровья, — ответил Павел.

— Бог не даст, что война взяла. Будьте и вы здоровы.

От парного молока, от доброты этой женщины души у них согрелись и ноги пошли веселее. Вокзал оказался недалёко от двора, если прямиком перейти поле да обогнуть болотину. Пришли к вокзалу как раз вовремя. Павлов утренний поезд уже дожидался сигнала для дороги. У вагона постояли друг перед другом. Расставаться надо.

— А то поехали со мной, поживёшь, чай, найдём место-то, — сказал Павел тоскливо.

— Дьячком возьмёшь али сторожем? — усмехнулся Валасий.