Надежде налили вина, она чокнулась со всеми и прослезилась. Эти достойные женщины ею восхищаются, а она ничего такого не совершала, просто жила в своём любимом городе, в своей родной Одессе. Вот Нанюш — да. Любовь Николаевна успела рассказать, что она, урождённая Жозефина, шестнадцатилетней девочкой приехала в Россию из Франции помощницей воспитательницы детей градоначальника Одессы. И осталась в вольном городе на всю жизнь, полюбила его, как свою родину. В двадцать лет она попала в семью, где скоропостижно скончалась молодая женщина, оставив после себя кроху Любочку. Ребенок называл её вместо няни — Нанюсь, так она из Жозефины и превратилась в Нанюш. Отец Любочки, известный ученый, преподавал в университете. Влюбилась в него юная француженка. Так любила, что стерпела, когда Николай женился на другой женщине, не оставила свою Любочку не смогла. А в 26-м Николая с женой забрали в ЧК, больше их и не видели, расстреляли, не предъявив никаких обвинений. Просто в ту ночь некого было расстреливать.

Жозефина помчалась к другу Николая, тоже профессору, на коленях умоляла жениться на Любочке, спасти её, поскольку у большевиков тот был на хорошем счету. Так её девочка вышла замуж, но по настоянию Нанюш ушла из университета, чтобы не мозолить глаза. О ней очень быстро все забыли, а Жозефине выправили новый паспорт с фамилией Дурнова Наталья.

Брак, несмотря на солидную разницу в возрасте, оказался удачным, но деток им Бог не дал. Когда началась война, Любочка без Нанюш в эвакуацию наотрез отказалась ехать. Еле нянька ее уговорила — через пару недель, в крайнем случае через месяц, вы вернётесь. А квартиру без присмотра оставлять нельзя, ограбят. Еще от перрона поезд не отойдет, как всё растащат, убеждала Нанюш. Так они и уехали, ничего с собой, кроме документов и конспектов мужа не взяли. Нанюш уже на вокзале сунула им узелок с деньгами и ценностями, которые собрала впопыхах. Она не забудет, как румыны в холод выгнали на улицу семью учёного с мировым именем из квартиры напротив. Они шли, накрывшись одеялами, как прокажённые, стыдясь своего позора, под гиканье и оскорбление конвоиров — как и Николая с женой, больше их никто не видел...

Жозефина без надобности боялась выходить на улицу с утра до ночи простаивала у окон, перебегая из одной комнаты в другую, наблюдала, что творится. Один раз к ней начали настойчиво стучать и звонить в дверь, потом копошиться в замке. Она не растерялась и по-немецки спросила, кто такие, что она сейчас позвонит в комендатуру Непрошеные гости быстро сбежали по лестнице и больше не показывались. Где-то через несколько дней она увидела, как подъехала легковая машина, засуетились военные — и на улице, и во дворе, с ними бегал дворник. Последним вышел офицер, Нанюш помахала ему рукой. Была не была, она решила предложить ему квартиру профессора. Она вышла на парадную и заговорила с офицером по-немецки. Тому естественно, квартира понравилась. Нанюш, теперь уже по-французски, офицер оказался румыном и лучше понимал этот язык, всё ему рассказала, кто она и как здесь оказалась, угостила своей фирменной настоечкой.

Офицер остался. Потом приезжали его жена с детьми. Жозефина прислуживала им, учила детей языкам, в том числе и русскому, объясняла, что знание языков ещё никому не помешаю. Обедать и ужинать румын предпочитал дома, кухню Нанюш он ценил очень высоко. Даже предложил ей, что выпишет паспорт, и она сможет вернуться к себе на родину. Старая няня положила свою ладошку на руку офицера: «Я свою Любочку дождусь, она мне, как дочь. И вы сберегите себя, уезжайте, пока не поздно, подальше отсюда, в Африку или Австралию, спасайте своих детей».

С этой минуты, не сговариваясь, он начал оставлять на столе кое-какие документы, разную информацию, сообразив, что Нанюш, если она русский агент, передаст все эти сведения куда следует.

В день отъезда румын написал благодарственное письмо за предоставленную квартиру, за счастье быть знакомым с Жозефиной и заочно с семьей профессора. Даже подарил сувенир — дорогую авторучку с золотым пером «Паркер». Нанюш стала известной на всю Одессу подпольщицей.

Как только Одессу освободили, Любочка с мужем вернулись из эвакуации, с тем же чемоданчиком, полным конспектов, но без Нанюшиного узелка, на что-то надо было жить, вот деньги и ценности няни пригодились. А спустя несколько лет началась травля, разгромные статьи, муж Любочки перестал ходить в университет на лекции. Одним ранним утром Нанюш обнаружила его мертвым в кресле за столом, перед ним лежала предсмертная записка. В ней было обращение к Любочке и к Нанюш, преданному другу семьи, он просил жену никогда не переступать порог университета, жить и радоваться жизни, обязательно обеим устроить свою судьбу; а главное, никогда не расставаться. Как и благодарственное письмо румына, так и посмертную записку профессора, старуха Любочке не показала, ради ее спокойствия, сожгла в камине — только огню она доверяла все тайны.

— Женечка, а почему Веры до сих пор нет? — встрепенулась Нанюш. — Бедная, все работает. Сотэ оставьте хоть немножко ей, она очень любит. Наконец-то, легка на помине.

Заслышав звонок, Нанюш, как молоденькая девушка, сорвалась с места, побежала открывать дверь. Они обнялись, крепко расцеловались, словно после долгой разлуки. Они действительно давно не виделись. С того самого случая...

У Веры Борисовны тогда пропали из стола деньги. Директриса ходила чернее тучи, никого не обвинила, весь удар приняла на себя, как Александр Матросов... Дорка с Любовью Николаевной как могли успокаивали ее. «Пойдемте все ко мне, — предложила Дорка, — чаю попьем, у меня печенье есть». Больше других обрадовалась их приходу баба Маня. «Не чужая же вы нам, в самом деле. У нас на Греческой в беде никогда не оставят, где вы, когда такое видели в Одессе? Вы что в своём уме? Да столько волос на голове не хватит, сколько вы Дорке делаете, — распиналась баба Маня, когда намеками ей объяснили, в чем дело; поседевшие ее волосы торчком выбивались из выгоревшей на солнце мятой шляпки. — Ой, такой человек! Ещё из тех настоящих одесситов. Это теперь понаехало, на толчке шмотку купит, извиняйте, натянет на сраную жопу — и на тебе, одесситка».

— Ну шо вы, баба Маня, такое говорите, — попыталась остановить бабу Маню Дорка.

— Ты мне скажешь, что неправда? Капроны понатягивали, а подмыться времени у них нету, так вот, раньше такую засранку в Одессе с трамвая бы выкинули, чтобы воздух не отравляли и люди дышали. Это теперь церемонятся, замечание сделаешь, ну, так по-доброму, по-соседски, так они, знаете, как поганые рты свои раскроют: не ваше дело, как хочу, так и буду. У нас на Греческой порядок был. Прислушивались, что старшие говорят, это сейчас распустились.

— Что-то расставаться не хочется, давай теперь ко мне махнем, — предложила Любовь Николаевна, — я одна, отдельная квартира, здесь недалеко.

— Спасибо девочки, но сегодня не получится, как-нибудь в другой раз, — умоляюще произнесла директорша, но Любовь Николаевна и слушать не хотела, подхватила её под руку.

— В магазине вы главная, а здесь я старшая. Все, двинули ко мне, нечего время попусту терять.

Шли молча, парадная в доме была просторной; когда включили свет, всё заиграло чистотой, окна с цветными витражами, мраморные ступени, полированные перила. Барский дом, правда, лифтовая шахта была пустой, поднялись на третий этаж. Пешком. На площадке было две квартиры. Любовь Николаевна позвонила один раз, спустя секунду повторила, потом еще раз. Условный сигнал.