В общем, никакого медового месяца у Дорки и не случилось. Алексей Михайлович по-прежнему спал на Доркиной кровати, она одиноко ютилась на сыновнем диване. Со стороны Алексея Михайловича никаких ухаживаний не намечалось. На людях он ласково называл её моя Дорочка, а дома вёл себя так, как будто бы не Дорка его приютила, а он её. Дорка уж не знала, как ему угодить. Кончался август, Дорка, навещая сына в пионерском лагере, как бы невзначай сообщила, что вернулся Алексей Михайлович из тюрьмы, очень болен, ему сейчас тяжело, нужно помочь человеку, попавшему в беду. Но Вовчик и слушать её не стал: пусть ему его Лялечка помогает, тебе какое дело? Дорка не нашлась, что ответить. Решила признаться в следующий раз, когда забирать приедет, он добрый, всё поймёт.

Для себя она давно решила, нужно с Алексеем Михайловичем объясниться. Если к ней он не испытывает никаких чувств, то пусть снимает себе угол в другом месте, в конце концов она ему не прислуга, не родственница, а всего-навсего бывшая сослуживица. Уже месяц, как работает, денег на харчи не дает, купил себе портсигар, запонки, одеколон. А она за всё лето копейки не собрала, Вовчик из всего вырос, что она себе думает? Она вспомнила, как он посмотрел на неё в последний раз, и заплакала. Он и раньше в шутку говорил, что ей не идут очки, она в них на Берию похожа. А здесь вообще такое отчебучил. Собрались сходить к Фирке товар отнести, и вдруг он ей заявляет: сними очки, оставь их дома, тогда я с тобой пойду. Посмотрел бы лучше на себя, омерзительный старик. Одна Надька его сразу раскусила, но сейчас молчит, думает, что все у подруги в порядке. А Дорке стыдно перед друзьями признаться, как дела обстоят на самом деле. Ведь они во всём ему помогли, и с пропиской и с работой. Что делать? Вот влипла так влипла. Завтра уже за Вовкой ехать. Как сыну сказать? Всё, мышеловка захлопнулась. Даже спать ей негде. Вечером, за ужином, Дорка спокойно произнесла:

— Алексей Михайлович, обижайтесь не обижайтесь, но завтра я привезу сына, и ему негде спать.

— Дор, что ты юлишь? Сыну негде спать, лучше скажи прямо, что хочешь спать со мной, думаешь, я не вижу. Так я не против. У меня нет пока других вариантов, ты уж извини за откровенность. — И он налил себе в стакан самогонки и залпом выпил. — Я весь твой. — И засмеялся. — Ты что думаешь, если б у меня было куда пойти, я бы пришел к тебе? Тоже мне «обижайтесь не обижайтесь», ничего твоему сыну не будет. Вон топчан пустой стоит, пусть на нём поспит. Раньше же ты сдавала угол, сколько за эти годы здесь побывало, а? Или скажешь, кроме приживалок и Жанкиного мусора, никого у тебя не было? Ну что уставилась? Никуда я не уйду, можешь и не мечтать, я прописан здесь, это мой угол, у меня свидетели есть, что я тебе плачу. А вашу шоблу бабью я ненавижу. Донос на меня твои подружки написали, может, и под твою диктовочку. Думаешь, я забыл, как ты сама на меня лезла? Ты ж всё время крутилась вокруг меня, как змея обвивалась.

Встал из-за стола, зашёл за занавеску, аккуратненько затянул её за собой, разделся, лёг и захрапел.

Дорка осталась сидеть за столом, обхватив голову руками.

Правильно её мать Циля говорила: «Не делай добра, не получишь зла». Вот она и получила за всё хорошее по полной программе. Бедная Дорка плакала, потом переползла на диван, свернулась калачиком, как побитая собака. За всё нужно платить. Захотела дура всем показать, что и у неё мужчина может быть, как у всех. Ей ведь нравилось, как бабы завистливо смотрели на неё, такого мужика отхватила. А вот как от него теперь отделаться? Такой подлец! Как она могла так попасться, не девочка же. А ещё Надьку уму-разуму учила. А сама? Стыдно девчонкам признаться, а придётся. Как признаться, что он угрожает? Что она, дура, ему во всём доверилась, всех подставила. Черт его знает, может, он стукач какой. Что она о нём знает? По сути ничего. Он-то и до тюрьмы был какой-то темной лошадкой, как называла его Надька. Он всё продумал, прежде чем к ней прийти. А она дура, со всей душой... Слёзы душили, жить не хотелось, она тихонько вышла из комнаты. Что делать? Всех подвела. Мне всё это снится. Это страшный сон, сейчас я проснусь. Она не помнила, как спустилась во двор, как сидела под акацией на лавке. Опомнилась, когда стало светать. Расскажу всё девчатам, а там будь что будет. Пусть выгоняют, мне всё равно где полы мыть. Очереди на такие места нет, на каждом заборе объявления развешены.

Утром, не разговаривая, собралась и поехала за Вовчиком. В пионерском лагере вожатый предложил Дорке пройти к директору. Там начальник лагеря показал Дорке стопку докладных от воспитателей, чуть ли не за каждый день. Вот так, мамаша, принимайте меры. Больше я вашего сына в свой лагерь не приму. Скажите спасибо, что эти докладные я ни в школу, ни в детскую комнату милиции не отправил.

— Большое спасибо... дай Бог вам здоровья.

Директор посмотрел на женщину, сколько сейчас таких но всей России в одиночку поднимают детей из последних сил. Молодая ещё, а в гроб краше кладут. Он подошёл к окну и посмотрел, как мать обняла сына, прижала его голову к груди и поцеловала. Н-да, по заднице его надо бы, а она целует. Мать она и есть мать. Он вернулся к столу и разорвал на мелкие кусочки все докладные. На автобусной остановке Дорка уселась на тёплый большой камень, Вовчик прижался к матери.

— Вовчик, так получилось, в общем, я пожалела его, и он сейчас живёт у нас. Ему некуда идти пока. Он подыскивает себе комнату, но ты же знаешь, как в городе тяжело найти жильё. Всё это она проговорила быстро, опустив голову, боясь посмотреть на сына. Вовчик молчал, только отодвинулся от матери.

— Вставай, автобус.

Больше они не произнесли ни слова. Квартирант был на работе, Дорка нагрела воды и, пока Вовчик мылся, сварганила овощной супчик, запекла синеньких на икру. Потом сидела напротив сына и смотрела, как тот ест, совсем взрослым стал. Потом Вовчик хотел зайти за занавеску к печке, но увидел тапки Алексея Михайловича и с силой их зафутболил под кровать.

— Он что, здесь спит?

Дорка смогла сказать только: «Ага».

— А ты где?

— На диване.

— А я где буду спать?

— Хочешь на диване, а я на топчане.

— А когда он найдёт себе жильё?

— Не знаю, он ищет.

Вовчик постоял посреди комнаты, посмотрел на фотографию отца, бабушки: «Ладно, я пошёл...»

— Куда? — Дорка побежала за сыном, который так и не ответил на вопрос матери, даже не оглянулся.

— Дорочка, ну что вы хотите. У нас на Греческой тоже так было. Он ревнует вас к мужу. А вы должны о себе подумать и судьбу свою устроить. А детям и соседям никогда не угодишь. Главное, что вам хорошо и вы счастливы. Весь двор только и говорит о вас. Сидела, сидела и высидела, да такого мужа отхватила, всем на зависть.

— Кто вам сказал, что он мой муж? Он просто квартирант, квартирант, понимаете, и временно здесь живет, понятно?

— Все понятно, Дорочка, дети большие эгоисты, а матери им всегда потакают, на Греческой так тоже было.

Дорка всю свою жизнь, даже в самые тяжелые времена, жила в любви близких людей. А сейчас для неё начался самый настоящий ад. Утром, не разговаривая, молча пили чай. Дорка заворачивала в газету бутерброд сыну, и тот уходил в школу. Потом, не спеша, нервируя Дорку до невозможности, уходил Алексей Михайлович. Последней, доваривая суп со слезами, убегала на работу Дорка. Каждый день на работе Надька доканывала подругу своими вопросами: как относится Вовчик к Алексею Михайловичу — не ревнует ли он её, как Алексей Михайлович относится к Вовке, не обижает ли его. В конце концов Дорка не выдержала и во всём призналась подруге.