Микаэл куда-то звал, манил. Артур подчинился, свернул с выложенной плитами дорожки, и они пошли по зелёной траве.

Вершины гор истаивали в синеве неба, слепило море, впереди по каменистому плато человек с посохом гнал стадо белых коз к ферме, окружённой загоном из жердей. И вновь волна нежности поднялась в Артуре. «Greece, — прошептал он. — Greece…»

Микаэл вопросительно взглянул снизу вверх маленькими глазками. Артур погладил его по макушке. Пастух поднял руку с посохом, крикнул:

— Ясос, русос!

— Ясос, — поклонился Артур.

«Господи, Господи мой, Иисус Христос, — молился он, пока пастух загонял стадо в раскрытые ворота фермы. — Зачем Ты сделал так, что меня знают уже на всём острове? Зачем этот отель? Неужели Тебе на самом деле угодно, чтоб я остался здесь, владел всем этим?.. А может, показываешь мне то, к чему нельзя стремиться?»

Микаэл манил войти внутрь. Артур шагнул за ним из ослепительного света дня в сумрак помещения, где под потолком тускло горело электричество. Увидел отдельный загон, в котором расхаживали два павлина — роскошный самец и самка.

Довольный произведённым впечатлением, Микаэл протянул к Артуру ладонь. Тот не сразу сообразил смысл этого жеста. А когда понял и положил в ладонь пятидесятидрахмовую монету, настроение его испортилось.

Вечером, возвращаясь с Лючией на виллу, он смотрел на мелькающие за окнами «фиата» горы, заливы, заколоченные таверны, запертые отели и думал о том, что всё это, конечно, расценено, измерено в долларах. И, может быть, только заблиставшие в небе созвездия пока ещё никому не принадлежат. Кроме Бога.

— Помнишь, говорила, хочешь пойти со мной в церковь? Завтра воскресенье.

Лючия кивнула.

…Утром Артур еле её добудился. Она долго мылась в ванной, долго собиралась. По дороге в город остановилась у бензоколонки, чтобы заправить машину. Когда выехали из путаницы узких улиц на солнечную площадь над морем, где высилась церковь, служба уже началась.

Войдя в храм, Артур и Лючия остановились посреди прохода. Мужчины стояли справа, женщины слева. Белые клубы ладана, прорезаемые солнечными лучами, поднимались к верхним окнам.

Разряженные горожане исподволь оглядывались на прибывших. Даже патер Йоргас, нараспев читавший молитву у открытых царских врат, на миг запнулся.

— Иди туда, где женщины, я пойду направо, — шепнул Артур. Но Лючия крепко, как за спасательный круг, держалась за его локоть.

Артур различил среди молящихся Марию, Маго, Сюзанну с обеими девочками, продавщицу из ювелирного магазина — Элефтерию. На другой стороне виднелась красная куртка Яниса, чуть ближе к алтарю стоял Ангелос.

Артур обрадовался тому, что Рафаэлла выздоровела. Постепенно он отдал себе отчёт в том, что примерно тридцать–тридцать пять молящихся здесь — его бывшие пациенты.

К концу литургии патер Йоргас, как уже было однажды, подослал к Артуру мальчика–служку в зелёном стихаре, и Артур вслед за немногочисленными причастниками вкусил тела и крови Господней.

Перед поездкой в церковь ему пришло в голову взять с собой фотографию своего духовного отца. Когда служба кончилась и священник вместе с паствой вышел на площадь, Артур объяснил Лючии, что хотел бы рассказать патеру об убитом, попросить, чтобы и он молился за него.

Лючия с нескрываемым неудовольствием все-таки согласилась быть переводчиком.

Дождавшись, когда патер Йоргас кончит беседовать с прихожанами, Артур подошёл, поклонился, вынул из внутреннего кармана куртки фотографию, подал. Лючия переводила на греческий его скорбный рассказ.

Патер Йоргас равнодушно кивал, рассматривал фото, почему-то улыбался и в конце концов, возвращая фотографию, произнёс только одну фразу. Лючия помедлила. Но все-таки перевела:

— В мире каждый день кого-нибудь убивают.

Над пыльной деревенской улицей проступает луна.

Сидим на завалинке с Евдокией Ивановной. Она только что пригнала корову с пастбища, подоила в хлеву.

— А вот что хочу тебя спросить, — говорит Евдокия Ивановна. — Не заметил, чего со временем делается? Время короче стало.

— Это как?

— Просто. Все часы как были так и остались. Только каждый маленький сделался. Не успеешь утром проснуться, туда–сюда, а уж вечер наступил. Что ни год, что ни день — все короче да короче. Раньше, бывало, столько дел за день переделаешь, а нынче… — она вытирает руки о передник.