Она снова перекрестила пол, показала: скоро умрёт. По нынешним ценам этого острова одно только место над морем, на котором стоял этот дом, стоило не меньше миллиона долларов, не говоря уже о цене самого дома. Артур решил снять проблему самым простым, как ему показалось, способом. Жестами изобразил, что летом приедут три дочери её покойного мужа (он указал на фотографию на стене) и перережут ему горло (провёл ребром ладони по своей шее).

Мария улыбнулась, кивнула. И тоже жестами довела до его сведения, что уже все продумала и он может ни о чём не беспокоиться. Придвинула связку ключей к его руке.

— I'm a Russian writer! Russian writer! I must live in Russia! — с отчаянием втолковывал Артур.

Мария закивала. Давала понять, что понимает, насколько важно русскому писателю жить в России.

— Aituros. Love. Fishing, — с трудом произнесла она и опять же жестами показала, что летом он сможет приезжать сюда, в свой дом, ловить рыбу, работать здесь, за этим столом.

Подавленный её логикой, Артур встал, спрятал в карман фотографию, решительно отодвинул от себя ключи.

— Эвхаристо, Мария.

Она смотрела на него с такой скорбной любовью, что вдруг понял Артур: лицо Марии, глаза похожи на другую Марию — Богоматерь, как её изображают на православных иконах…

Вернувшись домой, он позвонил в Пирей Манолису. Потом пересчитал оставшиеся деньги и пошёл к набережной, где напротив входа в гавань находилось агентство морских пассажирских рейсов. Там выяснилось, что корабль на материк отплывает завтра в девять часов утра.

С билетом в кармане Артур вышел из агентства. Повсюду снова шумел дождь. Смеркалось. Мокрые огни качались в порту. Припадочно вскрикивала сирена.

За эти месяцы остров стал родным.

…В начале девятого утра он запер дом Манолиса, захлопнул за собой калитку. Вчерашний дождь за ночь перешёл в ливень с ветром. Держа сумку в руке, Артур спускался к морю, одолевал сплошную стену падающей воды.

Шёл по набережной к гавани, где у пирса уже виднелась белая громада корабля.

1993 — 1994