Ходить по чужим следам — последнее дело. Но прежде, чем покинуть площадь, я постоял, прислонясь спиной к тёплому стволу платана, помолился за Эрнеста Хемингуэя.

А потом я пошёл вниз наугад. И лишь часа через полтора вышел к усеянной туристскими группами огромной пляс де ля Конкорд, на краю которой в саду Тюильри отыскал музей д'Оранжери, где я зачем-то должен встретиться с Валерой.

Шел только четвёртый час, и я подумал, что заслужил право утолить жажду и голод. Перешел по мосту Сену, с её стеклянными прогулочными судами, набитыми туристами, как подсолнух зёрнами, оказался на острове Сите, осел за первым же столиком под полосатым тентом кафе.

Теперь не я двигаюсь—движется мимо бесконечная череда прохожих, фланирующих по центру Парижа.

Между мной и прохожими на белой скатерти столика бокал запотелого от холода понаше — смесь лимонада с пивом, кофе и длинный сэндвич с сыром.

Боюсь, ты скажешь, что я бездельник, устроил себе красивую жизнь, шляюсь по заграницам, растрачиваю время и деньги… Может быть, ты и прав. Грешен. В своё оправдание могу сказать, что для успешной работы мне хоть изредка необходима резкая смена ритмов, смена впечатлений. Скоро, через три дня автобус подойдёт к монастырю под Парижем, я присоединюсь ко всей компании и двинусь в обратный путь… Какое сегодня число? Второе октября тысяча девятьсот девяносто третьего года. В Москве уже холодно, через месяц выпадет снег.

А впрочем, все это действительно пижонство, потеря темпа. Залетел в чужую жизнь, не имеющую ко мне никакого отношения.

Доев сэндвич и допив понаше, закуриваю перед тем, как насладиться кофе, и тут до моего слуха доносится чей-то голос. Не сразу соображаю, что это обращаются ко мне. Поворачиваю голову направо.

Через столик за чашкой кофе с сигаретой в руке смуглолицая девушка.

…Смуглолицая. Та самая. Из снов.

Белозубо улыбается, повторяет по–французски свою фразу, о чём-то просит.

Прикурить! Вот что ей надо — прикурить.

Господи, помилуй! Холод пробегает у меня между лопатками.

Хлопаю глазами в то время, как она подходит со своей сигаретой. Вынимаю из кармана зажигалку, даю прикурить, спрашиваю:

— Ду ю спик инглиш?

Радостно кивает.

Говорю по–английски, что я — писатель из Москвы. У меня к ней вопрос, очень важный.

Заинтригована. Идет к своему столику, возвращается с чашкой кофе, садится рядом.

— Извините, кто вы? Как вас зовут?

— Ясмина.

— Что за имя? Вы француженка?

— Нет. Ливанка. Живу в Париже с мамой и папой, здесь родилась.

— Ясмина, задам странный вопрос. Смотрите прямо на меня. Я никогда вам не снился?

— Что? — растерянно улыбается, поражена. — Нет.

Выхватываю из стаканчика бумажную салфетку, рисую на ней соломенный подстаканник.

— Атакую штуку, вещь, никогда не видели? Не встречалась?

— Нет. Что это?

— О'кей. — Сминаю салфетку.

Не в курсе. Не знает, что явилось ещё одной вехой на моём пути неизвестно куда… Как бы то ни было, нет, не зря толкнуло меня позвонить утром Валере. Надо же было, чтобы он назначил свидание у музея д'Оранжери, чтобы я пришёл раньше, — оказался в этом кафе!

Ясмину, конечно же интересует, кто я такой, почему задал ей свой вопрос, спрашивает, сколько у меня книг, какие.

Отвечаю. А сам всё думаю: чьей же волей я живу, чья воля послала меня в это путешествие? Выходит, своей воли у меня нет? И все предопределено?

Девушка с интересом посматривает на меня.

Понемногу стараюсь прийти в себя. В свою очередь спрашиваю:

— Чем вы занимаетесь?

— Кончаю коммерческий колледж.

Да. Это она со всей её неповторимостью. Милое восточное лицо, ещё хранящее черты детскости.

Внезапно Ясмина показывает куда-то на толпу.

Из её глубины возникает высокий парень в распахнутой у горла чёрной рубашке. По мере приближения к нам глаза его делаются квадратными от удивления. А скорее всего — от ревности.

Ясмина смеётся. Знакомит нас. Когда Эммануэль, так зовут её приятеля, узнает, что я из Москвы, выясняется: его дедушка, художник, тоже знал одного русского — Марка Шагала, участвовал с ним в работе по росписи плафонов Гранд Опера.

Эммануэль тоже художник, учится в Академии. Предлагает немедленно поехать к нему в мастерскую, посмотреть работы и, если мне какая-нибудь понравится, рад подарить на память о Ясмине, о нём, о Париже.

Соблазнительное предложение. Но, во–первых, ни за что не хочу разочаровываться. Парень такой открытый, славный. Что если картины его мне не понравятся? У меня ведь один критерий — хочется, чтоб то или иное произведение изобразительного искусства всегда висело у меня дома на стене, или нет. Вот и все. Никакие модные веяния, чужие, пусть и авторитетные мнения на меня не действуют.

А во–вторых, без пятнадцати пять. Мне пора идти на свидание с Валерой, о чём я и сообщаю влюблённой парочке.