Шрифт:
— А на жвачку?
— Останется тебе! Иди наконец.
…Тусклое ноябрьское утро было пустынно. На подмерзшие за ночь тротуары и мостовую медленно падал снег.
В дверях магазина Виолетта столкнулась с выходящим оттуда стариком в линялом, надвинутом на лоб беретике, в черных очках с трещиной.
Они с матерью не раз видели это чучело в их квартале. Мать говорила, что это обедневший профессор, недавно похоронивший жену.
Когда Виолетта топала из магазина с хлебом в сумке и приторно–сладкой жвачкой во рту, она увидела впереди себя спину удаляющегося старика.
Он суетливо семенил со своей мотающейся авоськой с буханкой, припадая то на одну, то на другую ногу. Словно все время нырял и выныривал.
Виолетта постепенно нагоняла его. Смешно было наблюдать за этой одинокой фигурой в летнем плащишке, подпоясанном каким-то перекрученным ремнем.
Чучело слепо переступило с покрытого наледью тротуара на край проезжей части, где было не так скользко, двинулось дальше вдоль бровки.
Виолетта почти поравнялась с ним, когда увидела— впереди у края мостовой чернеет что-то круглое.
Это был канализационный люк с откинутой рядом крышкой.
Две толстые женщины в оранжевых жилетах поверх телогреек стояли поодаль с ломиками в руках у разукрашенной изображениями золотистых драконов витрины китайской закусочной.
Старик неуклонно двигался прямо к люку.
Виолетта замерла. Челюсти ее перестали разминать жвачку. Еще можно было крикнуть, добежать до старика, отдернуть его, остановить…
Она жадно смотрела-что будет?
Вдруг старик исчез. Только беретик и очки лежали на белом снегу.
Виолетта прошмыгнула мимо толстых теток и, лишь сворачивая к себе во двор, услыхала за спиной их вопль.
Записная книжка
К тому времени я уже знал, что в жизни каждого человека бывают полосы бед.
Все началось с того, что в апреле умерла мама. Сразу после похорон выяснилось: моя книга, которая около четырех лет лежала в издательстве и вот–вот, наконец, должна была выйти в свет, выкинута из плана выпуска, ибо ее место заняло свежеиспеченное сочинение секретаря Союза писателей.
Сразила бессонница. Гудел от боли затылок, кружилась голова.
Знакомый врач измерил давление, заподозрил развитие гипертонической болезни. Я молча сидел перед ним.
— Ты стоик, — сказал он. — Улыбаешься…
А я и не знал, что улыбаюсь.
— Боюсь, как бы не стать лежиком.
После смерти матери я остался совсем один.
И в довершение всего как-то вечером в пятницу обнаружилось: потерял записную книжку. Старую записную книжку со всеми телефонами и адресами. Обыскался— не нашел.
На фоне того, что произошло, ничего особенно страшного. Но эта мелочь меня добила.
Каждый знает, тошнотворное дело— переписывать в новую записную книжку со старой переполнившие ее номера телефонов и адреса. А тут и переписывать не с чего. Неизвестно, как восстанавливать. Тем более, всегда старался не загружать память тем, что может хранить бумага.
Я уже не улыбался. И телефон молчал, как назло. Никому почему-то в голову не приходило позвонить мне.
Прежде чем неизвестно как восстанавливать связи с миром, нужно было для начала обзавестись новой записной книжкой.
Утром в субботу я уже собрался пойти за ней в магазин, как раздался звонок телефона.
— Случайно не вы потеряли записную книжку, старую такую, потрепанную?
— Потерял! — я необычайно остро почувствовал, что зловещая полоса моих бед завершается. — Где вы ее нашли?
Очевидно, звонил пожилой человек с несколько скрипучим голосом.
Он объяснил, что подобрал ее на металлической подставке в будке телефона–автомата у метро «Сокол», куда зашел позавчера вечером, чтобы позвонить в шахматный клуб.
Эти подробности меня не интересовали. Я вспомнил, что действительно звонил из этого автомата знакомому, который, как оказалось, отбыл в командировку. Только кажется, что в записной книжке много телефонов твоих друзей, но когда ты один, и тебе плохо, где они, друзья?
— Как вы раздобыли мой номер телефона?
— Просто. Пришел домой, обзвонил семь–восемь человек из вашей записной книжки. Они вычислили, кому она может принадлежать.
— Спасибо. Как мне с вами встретиться?
— А где вы живете?