Пока он наблюдал за ней, гувернантка поднесла ложку с супом ко рту и, предварительно убедившись в том, что Джулиана последовала ее примеру, принялась осторожно потягивать горячий дымящийся крабовый бульон, столь же легкий, как и приятный на вкус, – предмет особой гордости кухарки Данвина. Он заметил, как она провела кончиком языка по своей чуть полноватой нижней губе, и в комнате вдруг сразу стало жарко. Гэбриел понимал, что эта гувернантка была такой же мисс Харт, как он сам Наполеоном Бонапартом, но он также знал, что, кем бы она ни являлась на самом деле, в ней, безусловно, чувствовалась настоящая леди из благородной семьи, правда, несколько наивная, коль скоро она решила приехать на этот остров одна, но зато утонченная и хорошо образованная, а поскольку именно такая гувернантка ему и требовалась для Джулианы, то ее приезд стал для него поистине даром небес.

Он нуждался в ней. Он хотел, чтобы Джулиана была обучена всему, что требовалось от благовоспитанной девицы, чтобы по крайней мере внешне не отличаться от остальных. У него самого, как он прекрасно понимал, времени в запасе оставалось слишком мало.

Гэбриел не отдавал себе отчета в том, что беззастенчиво уставился прямо в лицо таинственной мисс Харт, пока та не спросила у него:

– Вам что-нибудь передать, милорд? Может быть, солонку?

Гэбриел отвел от нее глаза и устремил их через весь стол на тень прямо перед собой.

– Нет, благодарю вас, мисс Харт.

Обед состоял из четырех блюд, которые вполне могли сойти за десять, но в конце концов мисс Харт отложила свою ложку для десерта и обратилась к нему:

– Когда я прибыла на остров, милорд, мое внимание привлекли ваши конюшни. Если погода позволит, я была бы не прочь отправиться завтра на прогулку, чтобы осмотреть окрестности замка. Надеюсь, Джулиане нравится верховая езда?

Гэбриел смотрел на нее так, словно она говорила с ним на незнакомом языке. Ответить на этот вопрос, который любому другому показался бы вполне уместным, было для него так же немыслимо, как если бы она вдруг спросила его, почему мартовский заяц выжил из ума. Впрочем, сама она вряд ли могла это понять, как и то, что за последние три года Гэбриел мог сосчитать по пальцам, сколько раз ему случалось находиться в обществе родной дочери. Он не больше знал о том, любит ли Джулиана ездить верхом, чем о том, умеет ли она правильно сделать реверанс. Однако гувернантка выжидательно смотрела на него, и потому спустя некоторое время виконт произнес, обращаясь к панельной обшивке на другом конце комнаты:

– Я не могу утверждать с уверенностью, нравится ли ей верховая езда или нет, мисс Харт.

– Понятно… – Она сдвинула брови, разглядывая чашку с чаем, затем продолжила: – Еще раньше в детской я составляла расписание уроков Джулианы и подумала, что для начала нам лучше заняться литературой. Скажите, девочка умеет читать?

– Полагаю, кое-какие начальные познания у нее есть, но точно сказать не берусь.

– Знакома ли она с произведениями классиков? Слышала ли она вообще о Вергилии или о Гомере?

– Этого я не знаю.

– Умеет ли она считать? Есть ли у нее какая-нибудь музыкальная подготовка?

На сей раз Гэбриел даже не стал утруждать себя ответом и только покачал головой, не сводя глаз с панельной обшивки. Неужели мисс Харт не понимала, что он не умышленно притворялся бестолковым – он и вправду почти ничего не зная о собственном ребенке?

– Можете ли вы назвать мне в точности хотя бы дату рождения вашей дочери, милорд?

Этот последний вопрос явно был задан с тем, чтобы вывести его из себя, отвлечь его внимание от стены напротив. И он достиг своей цели. Виконт перевел взгляд на гувернантку.

– Двенадцатое февраля, мисс Харт.

Добившись своего, она только улыбнулась в ответ.

– Благодарю вас, милорд. Я непременно возьму это на заметку.

Как раз в это время высокие напольные часы за их спиной пробили девять. С начала ужина прошел всего час, хотя ему показалось, что намного больше. Внезапно Гэбриелу захотелось оказаться где угодно, но только не здесь, не в этой комнате, лицом к лицу с родной дочерью, дочерью, которой он последние три года слишком часто пренебрегал. Он поднялся и вытер губы салфеткой, после чего положил ее рядом с блюдцем для десерта.

– Уже поздно, а у меня еще остались дела. Надеюсь, вы меня извините.

Прежде чем Элинор успела найти слова для ответа, виконт вышел из-за стола и покинул комнату, даже не пожелав своей дочери спокойной ночи, как с досадой отметила про себя Элинор. Он явно был разгневан упреком, прозвучавшим в ее последнем вопросе. Возможно, ей не стоило его задавать, однако равнодушие Данвина к собственному ребенку могло кого угодно вывести из терпения. В любом случае ей все же удалось достичь своей цели, лишний раз напомнив, что у него есть дочь, нуждающаяся в отцовском внимании и заботе. Почему же он так упорно сторонился Джулианы? Девушка решила во что бы то ни стало это выяснить.

Элинор перевела взгляд на кресло рядом, где, опустив глаза на свой так и оставшийся нетронутым пудинг, сидела Джулиана. Как и все, что происходило вокруг, неожиданный уход отца, похоже, совсем не задел девочку – по крайней мере внешне. Но внутренне – кто знает?

Элинор встала из-за стола.

– Пойдем, Джулиана. Быть может, нам с тобой удастся найти что-нибудь интересное в детской, чтобы занять себя на остаток вечера.

Она терпеливо ждала, а Джулиана тем временем поднялась с места, задвинула кресло и медленно направилась прочь из столовой. Следуя за этим странным безмолвным ребенком, Элинор вдруг подумала про себя, что еще недавно, до прибытия на остров, ей казалось, что на всем свете нет существа более одинокого и потерянного, чем она.