— Откуда будешь, отец? Псковский или новгородский? А дома кто остался? Справляются там без тебя?

— Да где же справиться, когда одни бабы…

— До войны богато жил?

— Наше богачество известно — своего хлеба хорошо если хватит до великого поста.

— Видать, тебе никак без Дарданелл нельзя. Вот отвоюем их у турок — сразу богато жить начнешь.

— А что мне с этих Дарданеллов?

— Значит, нужны, если пошел голову за них класть.

— Нам сказано не слушать вас, как вы все тут смутьяны и бунтовщики. И чего тебе эти Дарданеллы дались?

— Не мне, папаша, они дались. Царь зарится на них. Только кровь нашу льет впустую. А забрал бы он Дарданеллы, так тебе, думаешь, хоть аршин земли прибавили бы? Ничего не получим, пока сами не возьмем. Мы, думаешь, почему бунтуем? Хотим, чтобы войне был конец, хотим, чтобы землю отдали крестьянам, а рабочие стали хозяевами заводов. Хотим, чтобы тот, кто работает, тот и ел вдосталь. Разве ты этого не хочешь?

Кто-нибудь приносил большой медный чайник. Солдаты усаживались среди рабочих на нарах, доставали краюшку хлеба, по-мужицки завернутую в тряпицу. Сидели вместе, прихлебывали кипяток и разговаривали.

Партии арестованных отправлялись обычно вечером. Было тяжело прощаться с друзьями. Не к тетке на пироги они собрались.

— В этот чертов Медведь не поеду, — твердо сказал в день отправки Павел Шубин, задержав Васину руку. — Сбегу. И тебе советую то же.

Вася посмотрел Шубину в глаза. Да, Павел сделает, как сказал. Он не бросает слов на ветер.

— Счастливо, Бог.

Вася назвал друга его партийной кличкой. Обнял его и быстро отвернулся.

Конвой уводил товарищей. Унтера пересчитали людей перед отправкой и проверили фамилии по спискам. Солдаты стояли молча, лица у них были хмурые. Лишь некоторые украдкой поглядывали на рабочих, с которыми только что говорили о самом сокровенном. Но Вася был уверен — тот разговор не забудется. Семена должны прорасти, раз они упали на подходящую почву.

После отправки Шубина прошло уже немало дней. В запыленные окна казармы всё чаще светило весеннее солнце. На дворе солдаты в обмотках и мятых, торчащих коробом шинелях — должно быть, нестроевые, те, кого уже никак нельзя было послать на фронт, — скалывали остатки серого льда и свозили его в кучи, а по крупному булыжнику мостовой бежали, извиваясь, узенькие ручейки.

Путиловцев в казарме осталось совсем мало. Всеведущие писари из канцелярии говорили, что последних отправят не сегодня-завтра.

— Сказано, чтобы к пасхе разделаться с вами.

Вася лежал на нарах и думал о побеге. Эти мысли в последнее время не оставляли его. Кто знает, на сколько времени их запрут в дисциплинарный батальон? Может быть, до конца войны, если не сживут раньше со света. В селе Медведь порядки каторжные. Будут там муштровать и мордовать без конца, а время наступает такое, что никак нельзя выходить из борьбы.

Шубин был, очевидно, прав: лучше всего бежать по дороге — на какой-нибудь станции, или выпрыгнуть из поезда на ходу. Но если Шубин осуществил свое намерение и бежал, то конвой теперь усилен и начальники начеку. Что ж, Вася не собирался уходить один, он уже не раз обсуждал свои планы с оставшимися в казарме друзьями, они с ним соглашались. Вместе можно было сделать много. Не удастся бежать незаметно — напасть на охрану, овладеть оружием и уйти с боем.

Громкий голос дневального прервал его размышления:

— Алексеев Василий, на выход!

Вася вскочил с нар.

— Выдь на лестницу, пришли там к тебе.

В пролете лестницы, между каменных маршей, была видна маленькая фигурка женщины в толстом платке. Она стояла, прижимая к груди сверток, и с тревогой глядела вверх.

— Мать!

Он бросился по лестнице, перескакивая через ступеньки, даже окрик фельдфебеля, которого он чуть не сшиб по пути, пролетел мимо ушей.

— Васенька!

Анисья Захаровна припала к нему:

— Все-таки свиделись, услышал меня бог.

Задыхаясь и перебивая себя, она стала торопливо рассказывать: вот решили с отцом собрать ему передачу, она пришла сюда, а часовой не принимает. «Не положено, говорит, да и не стану я для них стараться. Они же там оголтелые только ругаются с нами».

— «Так, может, это и не мой, — говорю. — Мой-то тихонький. Уж передай, — прошу его, — пожалей материнское сердце. Чай, у самого есть мать, знаешь, как она убивается по сыну». Отошел он немного, велел к воинскому начальнику идти, просить свидание, как вас отправляют сегодня…

Она расспрашивала Васю про здоровье, рассказала об отце, о братишках и сестрах.

— Все велели передать тебе низкий поклон.

Потом добавила тише:

— И дружки твои забегают, не забыли дорогу к нам. А на заводе-то шумно!

Она держала сына за руку и заглядывала ему в лицо:

— Бледный ты стал какой… Я принесла тебе денет три рубля, штиблеты, да еще свининки кусочек, белого хлебца, пяток крашеных яиц. Завтра же пасха!

— Спасибо, маманя, деньги я возьму и штиблеты. Мои уж совсем развалились. А булки и свинины не надо. Ребятам лучше отдайте. Голодные же, а нас все-таки кормят.