Пора была бурная. На заводах ребята чуть ли не каждый день ходили на митинги и собрания. Рабочие требовали, чтобы Всероссийский съезд Советов, проходивший в Питере, взял власть в свои руки. Пролетариат столицы готовился к демонстрации под большевистскими знаменами.

Шевцов тратил пыл на то, чтобы доказать, будто молодежь участвовать в демонстрации не должна. Он даже не говорил обычного «пусть борются отцы», выражался выспренне, но довольно откровенно:

— Молодежь будет верна благородному порыву к высотам всечеловеческой культуры. Она не должна бежать за красной тряпкой.

Тут даже Зернов не выдержал.

— Что же это, братцы? — закричал он. — За такое ведь бьют! Он народ оскорбляет.

Шевцову и Дрязгову было не просто добиться, чтобы Всерайонный совет запретил своим членам идти на демонстрацию, призвал рабочую молодежь не участвовать в ней.

— Вы еще можете принимать такие решения, — заявил Вася, — но как их слушают, мы увидим на улицах.

А на улицы Питера 18 июня вышли полмиллиона рабочих и солдат. Со всех концов города людские реки хлынули на Марсово поле. Такой демонстрации еще не видела столица. Теперь не газеты, не партийные вожди с трибун — сама народная масса говорила, кому она верит, к чему стремится. На сотнях плакатов и знамен были лозунги: «Вся власть Советам!», «Долой министров-капиталистов!», «Хлеба, мира, свободы!». Лишь на мгновение, как щепки в бурном море, мелькнули в толпе призывы к доверию Временному правительству. Мелькнули и исчезли. Рабочие заставили убрать их.

Вся заводская молодежь Нарвской заставы вышла на демонстрацию. Она была в шеренгах и в красногвардейских цепочках, двигавшихся по бокам колонн. На Марсовом поле Вася увидел, что молодежи так же много и в колоннах других районов.

Над широким входом на площадь ночью меньшевики повесили плакат с призывом «доверия». Он болтался высоко над мостовой, прикрепленный к крышам домов. Ребята и до него добрались. Сорванное полотнище упало к ногам демонстрантов, и тысячи людей прошли по нему.

На заставских улицах было не продохнуть от пыли и заводского дыма. Июльское солнце неистово пекло, словно забыв, что здесь побережье Финского залива, а не Черного моря.

В центральных кварталах города дворники в холщовых рубахах по нескольку раз в день скатывали с неуклюжих деревянных барабанов длинные шланги, шипящая водяная струя била по торцовому паркету мостовых и плитняку панелей. В тени высоких каменных домов сохранялась прохлада. И все же петербуржцы жаловались на жару. Степенные господа ходили по улицам в чесучовых костюмах, спрятав головы под низкими круглыми шляпами из плетеной соломы, твердыми и желтыми, как доски. Барынь на улицах было мало. Барыни с детьми сидели на дачах.

Немощеные улицы заставы никто не поливал. Пыль вздымалась облаком от каждого шага, от каждого удара лошадиных копыт. И негде было укрыться от пыли и жары. Ломовые кони понуро тащили телеги. На конях, как на господах с Невского, тоже были соломенные шляпы или полотняные панамы, только с прорезями, сквозь которые торчали уши. Заставские жители ходили в своем обычном темном платье, в засаленных шапках. Белая одежда рабочему человеку не годилась.

В былые времена Вася улучил бы часок, чтобы сбегать с друзьями на залив, накупаться вволю. Залив близко от дома, а речка и вовсе рядом. Сейчас купаться не было времени. Потный, в расстегнутой косоворотке, он всё время спешил. Надо было попасть во много мест, встретиться со многими людьми. Никогда в жизни он еще не был так занят.

Все-таки тот июль запомнился Васе Алексееву и его друзьям очень жарким не из-за погоды. Это было время, когда революция совершала крутой поворот. Его возвестили ружейные залпы на Невском, его обозначила кровь рабочих, окрасившая мостовую в день 4 июля. Путь к мирному развитию революции оказался закрытым. Контрреволюция взяла власть, вырвать которую у нее предстояло вооруженной рукой.

В те дни и ночи — 3–5 июля — Вася Алексеев был всё время на улицах. Он шел в голове демонстрации по Садовой, когда застучали пулеметы, спрятанные на чердаках, засвистели пули и люди стали падать на землю.

А на следующий день после июльского расстрела нужно было снова браться за агитационную работу, вспоминать то, чему научило подполье. Большевистские газеты не выходили, надо было распространять листовки. Временное правительство грозило разоружить рабочих — прятали винтовки, пулеметы, патроны. И нужно было поспевать на митинги, на собрания, происходившие всюду — в мастерских, на заводских дворах. Рабочие ждали слова большевиков.

После июльских дней меньшевистские и эсеровские лидеры не рисковали выступать на Путиловском. Соглашателей встречали гневными криками, гнали с трибуны. Прежние единомышленники публично отказывались от них, объявляли о выходе из соглашательских партий. Случалось, рабочие собирали полные шапки эсеровских и меньшевистских партийных билетов и сжигали в заводских печах.