— Весь устав, заслушанный нами, совершенно не пригоден для рабочей молодежи. Он точно списан с устава буржуазного общества «Маяк». А туда рабочим путь заказан, — сказал он в заключение.

— При чем тут «Маяк»?! — крикнул Шевцов. — Зачем вы всё время говорите о «Маяке»? Кого стараетесь напугать?

— При том, что очень у вас похоже. И не пугаем мы никого. Предупреждаем. Вот послушайте, товарищи, другой устав.

Вася достал из кармана листок с проектом, составленным комиссией Петроградского комитета большевиков, и прочитал от начала до конца.

— Такой Союз нам нужен. За такой Союз мы будем всеми силами бороться.

Теперь они основательно подготовились к собранию. Исполкомовцы спешили выступить один за другим. Они заранее подсчитали, на чьи голоса могут рассчитывать. Но большевики атаковали упорно и сильно. И часть тех, кого Шевцов считал своими, не пошла за ним. Делегации трех больших рабочих районов — Петергофско-Нарвского, Александро-Невского и Петроградского — демонстративно встали со своих мест и покинули заседание, протестуя против того, что шевцовский устав выносится на голосование. Некоторые делегаты из других районов ушли вместе с ними. Голосование было сорвано, и когда исполнительная комиссия всё же издала свой устав, написав, что он принят большинством голосов, это, по существу, было уже подлогом.

Спор об уставе не был окончен, и то, что Шевцов считал своей победой, лишь приблизило его падение. Горячая схватка, происшедшая на заседании Всерайонного совета, заставила многих ребят взглянуть по-другому на этого либерального говоруна.

Вася Алексеев с самого начала открыто, в глаза говорил Шевцову, что ему не место в Союзе молодежи. Теперь уже многие члены совета были согласны с этим. Организации четырех крупных рабочих районов договорились совместно добиваться отстранения Шевцова от руководства. Всё же для самого Шевцова удар, сваливший его, был неожиданным. Его взгляды слишком отличались от взглядов этих рабочих ребят, и ему трудно было предвидеть, какую бурю вызовут деньги, добытые им для Союза. Шевцов с гордостью рассказывал, что заводчик Эммануил Нобель внес в кассу «Труда и света» 300 рублей. Рабочие ребята насторожились.

Исполком «Труда и света» жил вообще на широкую ногу: напечатал тысячными тиражами свой манифест, устав, листовки. На Петроградской стороне было снято просторное помещение. Ребята там еще не бывали, но Дрязгов и Метелкин говорили таинственно:

— Раскроете рты. Сейчас там красят всё — и стены, и двери, и потолки. Вот уйдут маляры, проведем электричество, обставим кабинеты… Увидите своими глазами. Всё новенькое, всё самое хорошее, всё будет сверкать!

Районные организации часто сидели без копейки, не на что было купить писчую бумагу и почтовые марки. Из каких же кошельков шли деньги Шевцову, и почему делал пожертвования Нобель?

Районы потребовали финансового отчета. Шевцов долго и не очень ясно докладывал Всерайонному совету: от Выборгской организации получили столько-то, от Нарвской столько, от Петроградской… Были поступления от отдельных лиц…

— Что за лица такие? Эммануил Нобель?

— Да, Эммануил Нобель пожертвовал нам триста рублей…

— Раньше на «Маяк» давал, а теперь на «Труд и свет»?

— Почему вы не допускаете, что у господина Нобеля взгляды могут измениться? Я считаю, что его пожертвование говорит о такой именно перемене. Нобель теперь сочувствует рабочей молодежи.

— Знаем, кому он сочувствует! Первейший капиталист на всю Европу! Нобель не изменился к рабочей молодежи. Скажите, что вы, Шевцов, ей изменили. Так правильнее будет! — кричали из рядов.

Опять Дрязгов махал колокольчиком. Шевцов, оборачиваясь к нему, разводил руками:

— Это обструкция, они хотят сорвать заседание.

Но когда он продолжил свой отчет, шум стал еще сильнее. Странно всё получалось. Расходы исполкома были намного больше поступлений.

— Где еще брали деньги? — требовали ответа от Шевцова.

— Я ведь сказал — от разных лиц. Я сам со своей сберегательной книжки снял тысячу четыреста рублей и истратил их на выпуск брошюр, а также на ремонт помещения. Не хотел об этом говорить, вы вынудили меня.

Он сделал паузу и стоял за столом с трагическим видом. Но это уже не производило впечатления, ему не верили больше. Было похоже, что деньги взяты из источников, о которых Шевцов предпочитает не говорить. У Нобеля брал, где еще побирался?

Встал Вася Алексеев:

— Пускай об этих деньгах хорошенько подумают товарищи, которые на прошлом заседании поддерживали шевцовский устав. Тут цепочка одна — Шевцов пишет устав на манер того, что у общества «Маяк», а Нобель, который раньше давал деньги «Маяку», теперь дает Шевцову. Правда, меньше. «Маяку» он платит пять тысяч в год, Шевцову отвалил три сотенных бумажки. Ничего, может, еще отвалит, деньги у него есть. А Шевцов постарается заслужить. Всё, что он делает в Союзе, — всё это в интересах буржуазии, так как отвлекает молодежь от борьбы за дело рабочего класса. Шевцов знает, что делает, но вы… Неужели вы не видите, что он заставляет вас плясать под дудку господ нобелей?

— Я протестую! — кричал Шевцов. — Эти нападки направлены к расколу нашей организации.

Он кричал еще что-то о большевиках, обвинял их в покушении на свободы… Слов было уже не разобрать в поднявшемся возмущенном гуле. Все вскочили с мест.

Дрязгов растерянно стоял, забыв про свой председательский колокольчик. Он не смел заступиться за Шевцова.

Вася Алексеев снова вышел к столу:

— Мы занимались политикой и будем ею заниматься — в интересах революции, в интересах рабочего класса, и вы, господин Шевцов, напрасно надеетесь нам запретить это. Рабочая молодежь не пойдет за вами. А вам, я повторяю снова, вам пора уходить. Вам с рабочей молодежью не по пути. Мы категорически требуем вашего ухода.