Шрифт:
Глебу показалось, что он попал в таинственную пещеру, а в двух шагах с присвистом выдыхает горячий воздух хозяин подземелья – дракон с длиннющим хвостом и острыми, как иглы зубами.
Только через несколько секунд Треухов понял, что звуки, наполнявшие темноту не более чем сладострастные стоны Ленки.
Судя по душераздирающему скрипу панцирной кровати, Валентин пахал ее на совесть. С оттяжкой и разворотом.
– Ой, как хорошо! – завыла Боровикова. – Еще, Валюшенька! Глубже! Глубже!
– Куда уж глубже! – капитан не выдержал эротических воплей и щелкнул зажигалкой. – До самого донышка достал!
При свете маленького язычка пламени Треухов увидел стол, уставленный пустыми бутылками и тела секс-экспериментаторов, сплетенные в немыслимый даже для Камасутры узел. Валюха, подобно всем мужичкам мелкой комплекции, имел неисчерпаемые запасы любви и нежности, которые не нуждались в подпитке «Виагрой».
Раздосадованный Кузьмичев взглянул на капитана и моментально скатился с партнерши на пол.
– Без стука входишь, начальник! – он торопливо натянул брюки и застегнул пуговицы ширинки. – Разве ж так можно? Гости у меня!
– Оборзели менты! – поддакнула не до конца удовлетворенная Ленка, натягивая байковое одеяло до своего двойного подбородка.
Треухов схватил Валентина за шкирку, выволок на солнечный свет и точным ударом в подбородок уложил на траву.
– Я тебе гостей сейчас покажу! Колись, где велосипед!
– Какой-такой велосипед, начальник? – Кузьмичев сел, потирая ушибленный подбородок. – Понятия не имею про велосипеды!
– Ты и не имеешь? Не смеши! По-хорошему, Кузьмичев, по-свойски пока говорить с тобой пытаюсь. Ведь разобрать уже успел, так? Парфенычу запчасти продал?
– А какого хрена, они свои велики бросают где не попадя?! – разгневался воришка. – Идешь себе по улице, и в мыслях ничего такого нету и на тебе: стоит велосипедик! Тут хочешь-не хочешь, а на кривую тропку свернешь! Растяпы! Лохи! Мне из-за таких всю жизнь на параше сидеть?
– Ну, про всю жизнь, это ты, братуха, загнул, а вот на годика два-три, суд, думаю, для тебя раскошелится.
– И никакого выхода?
– Не адвокат я, Валик, на твою беду, – развел руками Треухов. – Поехали, сам знаешь куда…
Кузьмичев задумчиво прошелся вдоль штакетника, без особого интереса взглянул на Ленку, которая наряженная в одеяло, вышла на крыльцо.
– А если сделка, товарищ капитан?
– На себя в зеркало смотрел? Мне с тобой сделки заключать?
Валентин торжественно покачал головой.
– Думаю, что смогу сделать предложение, от которого, герр капитан, ты отказаться не сможешь. Это в твоих интересах.
Кузьмичев приблизился к Глебу и шепнул ему на ухо:
– Учитель. Я его видел. Сегодня.
Выражение насмешливой недоверчивости на лице участкового сменилось маской тревоги.
– Учитель?!
Глава 23. Учитель и Поэт
Сочинение стихов напоминало строительство дома. Из слов-кирпичиков выкладывались стены, а пробелы между четверостишиями являлись оконными и дверными проемами. Об этом размышлял мужчина, сидевший в однокомнатной квартире на четвертом этаже стандартной жилой коробки спального микрорайона Караваевска.
В круг света, отбрасываемого настольной лампой, попадали только ноги и нижняя половина туловища. Все остальное скрывал занавес полумрака, царившего в комнате. Человек был одет в черный свитер и белые брюки, с безупречно отглаженной стрелкой.
Он совершенно не помнил о том, что переоделся всего час назад. Багровые пятна на синем комбинезоне были старательно замыты. Наряд сантехника теперь сох на веревке в маленьком гараже на окраине города, о существовании которого поэт даже не подозревал.
Гараж являлся тайным убежищем Учителя. В нем убийца хранил свои жуткие тайны, там он переодевался, превращаясь, то в доктора, то в сантехника, то в милиционера.
Как только Учитель запирал свой гараж, доходил до остановки рейсового автобуса и садился на потертое сиденье, он превращался в обычного человека. Более того: очень ранимого и сентиментального.
Молоток, которым Учитель проламывал головы ни в чем не повинным людям, сменяла шариковая ручка. Начиналось строительство виртуального дома, состоящего из рифмованных блоков. Свои поэтические откровения мужчина заносил в тонкие ученические тетради. Это было очень удобно: строки ложились в строго отведенные им линейки и даже при самой большой спешке не расползались вкривь и вкось.