— Нет, Джонатан Бен Исаак, это не сон. Я здесь, рядом с тобой.

Из очага неожиданно вырвался сноп искр, как если бы в огонь что-то бросили.

Изменился и облик Азриэля. Лицо его украшали густые усы и вьющаяся борода, совсем как у царей и воинов на древних табличках, и мне стало понятно, почему Бог наградил его широким ртом херувима: только такой рот можно было разглядеть под обильной растительностью на лице. Природа создала этот рот в те времена, когда мужчины гордились великолепными усами и бородой.

Азриэль вздрогнул и поднес руки к лицу.

— А вот этого я не хотел, — проворчал он, касаясь волос на лице. — Они появились против моей воли.

— Наверное, Господу Богу угодно, чтобы так было, — предположил я.

— Нет, не думаю… Впрочем, кто знает…

— Как ты меняешь одежду? — спросил я. — Как тебе удается исчезать?

— О, это совсем не сложно. Еще немного, и наука освоит эту премудрость. Сегодня ученые знают все об атомах и нейтрино. Так вот, все, что мне пришлось сделать, это с помощью, скажем так, магической силы избавиться от крохотных, мельче атома, частиц, из которых состояла моя старая одежда. Она ведь ненастоящая, ее создал призрак. Я должен запретить частицам появляться снова — изгнать их, как выразился бы любой чародей, — до тех пор, пока я сам не призову их обратно, а затем облачиться в новое одеяние. Для этого я, словно настоящий волшебник, уверенный в своем могуществе, мысленно произношу: «От живых и мертвых, от сырой земли и от всего, что соткано, выковано, сохранено и доведено до совершенства, придите ко мне те, что мельче песчинок, летите стремительно, бесшумно и незаметно, никому не причиняя вреда, сметая на пути все преграды, и облачите меня в мягчайший бархат рубинового цвета. Узрите одеяние в моем разуме — и придите».

Азриэль вздохнул.

— И все. Дело сделано.

Он умолк.

Я тоже не произносил ни слова и сидел, зачарованный его новым нарядом и тем, как изменился весь облик моего гостя: пышное красное облачение придало ему поистине царственный вид. Не вставая с ветхого продавленного кресла, я положил в огонь еще одно полено и подбросил туда же угля из корзины.

Только после этого я осмелился посмотреть на Азриэля. Он сидел, устремив в пространство невидящий взгляд. Тут до меня дошло, что Азриэль поет — тихо, едва слышно: голос его почти сливался с умиротворяющим гулом огня в очаге.

Азриэль пел на иврите, но не на том, который был известен мне. И тем не менее я узнал псалом «При реках Вавилона». Когда он закончил петь, я почувствовал себя еще более подавленным, чем прежде. Мысли в голове путались…

Я гадал, идет ли сейчас в Польше снег, были мои родители похоронены в земле или кремированы, и если их сожгли, то может ли Азриэль собрать воедино их прах. Последнюю мысль я постарался быстрее прогнать, ибо она показалась мне чудовищно богохульной.

— Вот об этом я и говорю, — негромко заметил Азриэль. — У каждого человека есть определенные предубеждения и предрассудки. Когда я столь неуместно и бестактно спросил о твоих родителях, мне хотелось показать, что ты придаешь большое значение некоторым вещам и в то же время не уверен, что это правильно. Иными словами, твое сознание двойственно.

Я задумался.

Азриэль смотрел на меня пристально, чуть сдвинув брови, но на губах играла улыбка. Выражение его лица было сочувственным и доброжелательным.

— Я не могу вернуть их к жизни. Это не в моих силах.

Прежде чем продолжить, он вновь бросил взгляд на огонь.

— Родители Грегори Белкина погибли в Европе во времена холокоста. Грегори лишился разума. Брат его стал благочестивым человеком, святым, цадиком. [10] А ты сделался ученым, преподавателем и обладаешь редким даром втолковать своим молодым подопечным суть предмета.

— Ты переоцениваешь мои способности, — тихо возразил я.

В голове моей, словно рой пчел, гудели вопросы, но я не хотел прерывать нить его рассказа.

— Продолжай, Азриэль, — попросил я, — пожалуйста, поведай мне обо всем, что я, по-твоему, должен знать.

— Да-да, хорошо. Итак, мы были богатыми изгнанниками. Тебе известно, что тогда произошло? История вкратце такова: Навуходоносор захватил Иерусалим, перебил всех солдат, усеял улицы трупами и покинул город, оставив его на попечение своего наместника, вавилонянина, велев тому управлять крестьянами, которые работали на виноградниках и полях наших поместий, и исправно посылать к царскому двору плоды их трудов. В общем, все как обычно.

Богатых жителей Иерусалима, торговцев и писцов, подобных членам моей семьи, оставили в живых. Острые мечи завоевателей не коснулись наших шей. Вместо этого нас отправили в Вавилон, позволив взять с собой столько скарба, сколько мы могли унести, а точнее, все, что поддавалось перевозке, включая святилища, которые, впрочем, практически полностью разграбили. Нам предоставили добротные дома и право открыть собственные лавки, дабы мы приумножали богатство царского двора и благосостояние государства, а также щедро жертвовали на храмы.

То же самое из раза в раз происходило тогда во многих землях. Так поступали даже известные своей жестокостью ассирийцы: уничтожали всех воинов до единого, а потом уводили с собой тех, кто умел читать и писать на трех языках, вырезать по кости или был искусен в иных ремеслах. Нас постигла та же участь.

Надо признать, вавилоняне оказались не худшими завоевателями — попади мы во власть других врагов, судьба наша сложилась бы трагичнее. Только представь себе разоренный Египет, жители которого мечтают лишь о смерти и денно и нощно молят о ней богов. Представь себе опустошенную страну, где не осталось ничего, кроме голых полей и нищих деревенек.