Валдик надел проектор, и голограммы с его изображением беспорядочно замелькали по всему помещению, как атмосферные помехи. В передних рядах я увидела Шаниту, Дариуса, Хассера и другие сравнения и тропы. Валдик проповедовал. Оратор он был неважный. Понятия не имею, как, при его посредственности, он ухитрился собрать столько сторонников — наверное, из-за штиля. Религиозные глупости так и сыпались из него — «два голоса, но одна истина, ибо что есть истина, как не двойственность, раздвоенность, существующая не как конфликт, но как две формы одной правды» и так далее.

Зал не был заполнен и на четверть. Пришли снисходительные друзья, любопытствующие, изгои других культов. Ассамблея безнадёжных и скучающих. Когда я пришла домой, Скайл общался с кем-то в сети. При виде меня он фальшиво улыбнулся, а потом повернулся так, чтобы я не могла видеть движения его рта. Я подумала: что, если снять Валдика с должности, на которую он сам себя назначил, и тем самым лишить Скайла его орудия — в этом я была убеждена, — не излечится ли он от своей мании?

— Что мы можем поделать? — сказали КелВин. — В этих собраниях нет ничего противозаконного.

— Вы можете поделать всё, что захотите.

— Ну…

— Мы могли бы задержать Друмана в административных целях…

— … но неужели тебе и в самом деле это нужно?

— Да! — сказала я, хотя, разумеется, ничего подобного мне не было нужно, да и они не стали бы этого делать.

— Слушай, — сказали они. — Успокойся.

— Мы приглядим за Скайлом.

— Мы проследим, чтобы с ним ничего не случилось. — Это они исполнили, хотя совсем не так, как я предполагала.

Кто-то запустил программу-вирус в бродячих автомов Послограда и заразил их манией Валдика. Они стали проповедниками его новой церкви. Их красноречие зависело от изощрённости их процессоров: большинство просто впадали в экстаз, но у некоторых неожиданно открылся дар теологов. Как и прежде, они бродили по улицам, но теперь они подходили к людям и заклинали их защитить от грехопадения язык, двуустый Язык истины, которому нам, бедным грешникам (дешёвая риторика), осуждённым вечно барахтаться во лжи, дано хотя бы служить, и так далее в том же духе.

Автомов запрограммировали и отпустили, и они делали своё дело, однако инфекция оказалась липучей, и, пока бродячие проповедники неделями пытались обращать нас в свою веру, их программы деградировали, и постепенно вместо заложенного в них катехизиса стали всё чаще выдавать протестантские, даже сектантские лозунги. «Мы — слуги ангелов, — заявила мне одна машина, пошатываясь, как попрошайка. — Мы — слуги говорящих ангелов, божественного языка». Вирус закрылся, когда порождённые им теории слишком далеко отошли от своего первоисточника — ортодоксального друманианства.

Я спросила Эрсуль, не затронула ли её эта болезнь, не почувствовала ли она щекотки вирусов. Но она считала других автомов слабоумными, и сказала, что да, кое-что она ощущала, но это для неё не опасно. Разумеется, подозрение пало на Валдика и его радикально настроенные сравнения, однако доказать, что именно они запрограммировали машины, не удалось, и, инцидент, хотя и неприятный, был исчерпан.

Не знай я, что Скайл — никудышный программист, я бы подумала, что это его рук дело.

Теперь я ходила в «Галстук» исключительно в целях социальной диагностики. Многие из бывших завсегдатаев перестали там появляться: пророческие заявления Валдика оттолкнули их, и они основали свой салон сравнений-отказников. Их место заняли другие. Я ходила слушать Валдика, повинуясь тому, что сама называла порнографией обречённого начинания, и, может быть, надеясь услышать что-нибудь такое, что позволит властям вмешаться. Он воспевал послов (в его терминологии, иерофантов-посредников); выражал благодарность за то, что он сравнение, правда, часть языка во плоти.

Сурль/Теш-Эчер с Испанской Танцовщицей и другими были на последнем собрании Валдика, куда ходила и я. Последователей у него стало больше, и я решила, что, наверное, его техника совершенствуется и он лжёт всё лучше и лучше. Они смотрели друг на друга. Валдик злился. Чувствовал ли Хозяин его враждебность, мне было непонятно. Пришёл Хассер — единственный, кто сохранил друзей в обоих лагерях расколовшихся сравнений. Он узнал меня, его лицо выразило чувство, для которого у меня нет названия; оно напоминало мне моё собственное. Неловкость, вот самое точное определение, которое я могу подобрать.