На другой стороне улицы толпились любопытные. Здесь застревали тетки, возвращавшиеся с базара, и старухи богомолки, направлявшиеся в церковь. Они с неприязнью смотрели на клуб.

— Антихристово племя, безбожники! — бормотали они. — В таком магазине бесчинство устраивают. Тут же иконы и кресты продавались.

Сан Саныч привел своих гимнастов строем. Мальчишки, одетые в чисто выстиранные, хорошо отглаженные футболки и синие трусы, босиком, четким строем шагали по мостовой и пели: «Мы — молодая гвардия рабочих и крестьян».

Народу собралось столько, что всех клуб не вмещал. Взрослые и комсомольцы толпились на панели у входа.

Братья Громачевы и Зарухно устраивались на скамейке у стенки, старались сидеть чинно, хотя это им давалось не легко: руки так и тянулись дернуть за косичку проходившую девчонку или щелкнуть по затылку знакомого мальчишку. Они с трудом сдерживали себя.

От громких разговоров, окликов, писка и смеха в зале стоял гомон, как на птичьем базаре.

Только когда за столом, покрытым малиновой скатертью, появились секретарь укома комсомола, Гоша Вострецов, Муся Мальченко и Геня Тубин, шум несколько стих. Первым, пригладив чуб, заговорил вожак комсомольцев:

— Ребята! Прошу тишины! Ша!

Он был одет в матросскую форму и так энергично взмахивал руками, что мальчишки и девчонки в любопытстве смолкли.

— Во многих городах уже существуют пионеры, — сказал Вострецов. — У нас же первый отряд родится сегодня. Кто такие юные пионеры? Это младшие братья комсомольцев. Вступая в ряды коммунистической организации, они дают клятву быть верными рабочему классу и упорно бороться за новую жизнь. Наш город небольшой, но в нем много людей темных, запуганных церковниками, а иногда и просто враждебных советскому строю. В лесах еще прячутся недобитые бандиты белых и зеленых. Не всякий осмелится в таких услових открыто носить красный галстук. Но честь и хвала тем, кто не струсит и смело понесет наше знамя. Кое-где вас встретят шипением, проклятьями, а может, и побоями. На пионеров будут наговаривать родителям, запугивать их. Но мы с вами станем жить спаянной и дружной семьей по правилу: один за всех, все за одного. И нас никто не одолеет. Мы победим!

Потом выступил Геня Тубин. Он объяснил, что в пионеры вступают добровольно, и кто сегодня еще не готов носить красный галстук, пусть, не стесняясь, скажет.

— Мы знаем, что многим ребятам еще надо посоветоваться с родителями, а некоторым придется вступать тайно, — сказал Тубин. — Но мы уверены, что в отряд придут самые смелые и стойкие, которых никто не собьет с пути.

Послеч речей ребята по одному стали подходить к Мусе Мальченко. Она повязывала на шею новенький красный галстук и торжественно говорила:

— Бороться за дело рабочего класса — будь готов!

И только что принятый пионер, салютуя, вскидывал руку к голове и отвечал:

— Всегда готов!

Едва девушка успела раздать галстуки, как в клуб прибежала ее запыхавшаяся подружка и взволнованно что-то зашептала на ухо.

Ребята заметили: Муся побледнела и, прижав левую руку к груди, простонала:

— Ой… ой! Как же это?

Глаза ее наполнились слезами. Она безвольно опустилась на стул, точно ноги больше не держали ее.

— Не верю… Не может быть! — словно сама с собой, горестно заговорила она. — Он жив… должен жить!

Неожиданно Муся вскочила и, забыв о ребятах, кинулась на улицу. Мальчишки, не понимая, что случилось, устремились за ней.

Панели по обеим сторонам улицы на большом протяжении были запружены жителями города. Ромка с крыльца увидел, как посреди мостовой медленно двигались четыре крестьянских подводы, окруженные верховыми милиционерами. На передней, устланной папоротником и зелеными ветвями березы, лежал в белой рубахе и синих галифе Николай Живнин. Его восково-бледное лицо с открытыми глазами освещало солнце. Казалось. что Николай жив, что о6ессилев, Муся, растолкав пешеходов, подбежала к подводе и бросилась на грудь убитого.

— Коля… Коленька! — закричала она. — У тебя глаза открытые. Ты живой, ты не убитый!

Подруги из швейной мастерской, боясь, что Муся попадет под колеса, подхватили ее и повели рядом с подводой.

На некотором расстоянии от них двигалась вторая телега, на которой сидели со связанными руками пойманные бандиты. Женщины подбегали к ним, плевались и норовили чем-нибудь ударить злобно огрызавшихся лесовиков. В бандитов летели камни, комки земли, палки. Милиционеры с трудом сдерживали ярость горожан, готовых устроить тут же на улице самосуд.

На двух последних возах лежали трупы, покрытые старыми рогожами, и оружие бандитов.

Люди, не знавшие Живнина в лицо, спрашивали:

— Кто это убит? Почему его впереди везут?

— А где главный атаман? Где Серый? — хотелось знать обывателям.

— Под рогожами лежит, — отвечали милиционеры. — Сдох Серый, больше не оживет.

Около зданий укома партии и комсомола подвода с Живниным остановилась, а остальные возы, окруженные милиционерами, продолжали двигаться к тюрьме, которая находилась на соседней улице, невдалеке от моста.