— Нет, — отрезал Фроулиш. — Мои учителя это Данте, Спиноза, Рембо, Бёме и Григ.

Хатчинс возбужденно зажевал мундштук своей трубки. Лицо его несколько омрачилось: он не был уверен, нет ли тут подвоха, и для него, вступившего в турнир перед очами своей дамы, важно было не ударить лицом в грязь.

— Григ? Это очень интересно, — сказал он, тыкая трубкой в сторону Фроулиша. — Что побудило вас включить музыканта в число названных вами писателей? Вы можете счесть вопрос маловажным… («Вовсе неважным», — ввернул Ганнинг-Форбс)… но для всех присутствующих интересно, как протекает творческий процесс у такого писателя, как вы. Наше ординарное сознание, — тут он снова улыбнулся, как бы указывая, что он вовсе не считает себя причисленным к этому разряду, — подчинено обычным законам, плывет, я бы сказал, по обычным каналам. Но люди, подобные вам, словно открывают новые… гм… — ему не хотелось сказать «пути», это звучало слишком банально, и он закончил: — …короткие замыкания.

«Черт, не то. Короткие замыкания — это не то».

Фроулиш говорил потом Чарлзу, что он собирался ответить: «Я имел в виду, разумеется, Алоизия Григо, бывшего в семнадцатом веке викарием Гельсингфорским, автора «Tractatus Virorum et Angelorum», [5] и, в частно сти, апокрифическую третью книгу этой работы», но на самом деле он сухо сказал:

— Конечно, я не ожидал, что по этому пункту я буду всеми понят, хотя уверен, что в конце концов все меня поймут. Я разумею, конечно, цветовые тона Грига, особенно то, как он использует духовые инструменты. Я рассматриваю гласные «и» и «ю» как духовые словесного оркестра, и вы, без сомнения, отметите, что они преобладают в том, что я назвал бы медленными темпами моей книги.

Хатчинс мобилизовал все свои слабеющие ресурсы. Джун Вибер смотрела на него взглядом, который не обещал ничего хорошего.

— Ну, признаюсь, что этого я не заметил, — сказал он с наигранной веселостью (так говорят обычно преподаватели, когда чего-нибудь не знают, выставляя дураком всякого, кто осмелился бы утверждать, что знает больше их). — Вы, авторы, всегда считаете, что мы, читатели, должны заметить в ваших книгах больше, чем это нам доступно. — Он оглядел присутствующих, ожидая найти поддержку, но все смотрели на него рыбьими глазами: дискуссия слишком затянулась. — Скажем, например, тот отрывок, который вы нам только что прочитали. Что это, тоже медленный темп?

— Нет, — спокойно ответил Фроулиш. — Это каденция.

Встретив растерянный взгляд Хатчинса, он торжествующе поглядел на него, достал расческу и провел ею по волосам. Хлопья перхоти замелькали в луче электрического света.

Тут встала Джун Вибер. Она явно хотела закончить прения прежде, чем они нанесут непоправимый ущерб Литературному обществу Стотуэлла. Кроме того, ей нетерпелось поскорее остаться наедине с Джорджем Хатчинсом и сообщить ему некоторые свои наблюдения по поводу того, как он выставляет себя на всеобщее посмешище. Кавалеры Джун всегда должны быть на высоте.

— Сейчас подадут кофе. Мисс Уотерспун, не будете ли вы так любезны распорядиться, как обычно. Сделайте одолжение.

«Обычно» роль мисс Уотерспун сводилась к тому, что она плелась вниз в школьную кухню, варила там кофе и приносила его наверх.

— А тем временем, я думаю, нам надо выразить огромную благодарность мистеру Фроулишу за такой восхитительный вечер и заверить его, что все мы с нетерпением будем ждать опубликования его книги.

— Ну, в таком случае вы заглядываете далеко вперед, — резко буркнул Фроулиш. — Это только черновой набросок. Работа едва ли будет закончена и в пятнадцать лет. Я не пеку романов. Не проституирую. Я не Троллоп. [6]

Он произнес это имя с таким подчеркнутым презрением и так поглядел на Джун Вибер, что Чарлз понял: это рассчитанное оскорбление. И он был не одинок в своей догадке. Пораженный каким-то неожиданным низким ржанием, он оглянулся. Это смеялась Бетти.

Пришла зима, и с ней замедлилось течение жизни. Каждое утро, выезжая со своей тележкой, Чарлз чувствовал себя твердо, уверенно, независимо. Это в значительной степени объяснялось тем, что Эрн внес в их общее дело методичность и порядок. Все было обдуманно. Часть времени они работали порознь, но для выполнения «крупных заказов» — от магазинов, гостиниц, высоких зданий, где сложнее было с лестницами, — они объединялись. И в конце каждого дня — все равно, работали они вместе или порознь, — оба встречались в закусочной, чтобы разделить дневную выручку, и при этом обсуждали, соответствует ли она их расчетам и ожиданиям.

— А стоит ли разыскивать друг друга каждый вечер? — попробовал было запротестовать Чарлз, отмерив как-то две мили от места работы. Но Эрн был непоколебим:

— А то как же. Это основной принцип ведения такого дела, как наше. Быстрый оборот, быстрая дележка. Хотя бы касалось это всего нескольких шиллингов.

— Но мы, кажется, можем доверять друг другу.

— А с какой стати? — возразил Эрн даже с легким раздражением. — С чего это вы вздумали доверять мне? Ведь я для вас все равно как первый встречный.

Возразить на это было трудно. Чарлз не только ничего не знал о своем компаньоне, но не становился ближе к нему, хотя шли месяцы. Эрн не был молчалив: он охотно поддерживал разговор, высказывая свое мнение о том, с чем им приходилось сталкиваться, обсуждая всякие новые способы ведения их «дела» (так по его примеру теперь думал о своем занятии и Чарлз), и, читая газетные сообщения во время их встреч за кружкой чая с сэндвичами в закусочной Снэка, любил комментировать их.

— «Прядильщики снижают свою выработку», — читал он и замечал: — Всю жизнь только и слышу об этом. — Или: — «Лорд оставил поместье актрисе — своему дорогому другу!» Небось, пришлось ей потрудиться, чтобы ублажить своего дорогого друга. А вот это здорово! «Парковые лебеди на жаркое. Шеф ресторана покрывает браконьеров». Меню это не каждый прочтет: должно, по-французски написано.