Телефон полежал тихо и опять задрожал в режиме «тишина», издавая настойчивый звук. Я покосилась на урчащую трубку и, увидев, что звонит подружка Неля, со вздохом ответила:

— Да.

— Не отрываю, Ленусь? Я на два слова. Я узнала, это точно. Их две. И знаешь, что?

— Да-да, Нель… Я слушаю… — Лучше бы я не поднимала трубки. Удивительно, даже милая Неля — с тем же самым…

— Лен, две даже лучше!

— Чем?! Ты имеешь в виду, что это точно не любовь?

— Ленусь, ты что… Я говорю, две учительницы в первом классе вместо одной — это лучше. Не будет такого влияния, субъективности и вообще… А какую любовь ты имела в виду?

Я потерла тикающий висок.

— Нель, ты прости, я сейчас не могу говорить. Надо срочно заканчивать статью, завтра сдавать. Я перезвоню. А две учительницы в начальной школе… Конечно, это хорошо придумано. Интересный эксперимент. Две учительницы — здорово, да…

Вот совсем некстати — напасть на скромную, застенчивую Нельку! Она бескорыстно и с удовольствием помогает мне с Варей, часто водит ее вместе со своими детьми в школу, в бассейн, берет к себе на целый вечер, когда я занята. Моя хорошая верная подружка. А я — неблагодарная и непредсказуемая. Такая непредсказуемая, что жених сбежал в аккурат перед покупкой супружеского ложа. С прикроватным столиком в виде задумчивого слона. Жених…

А как еще назвать отца моей семилетней дочери, если мы впредь собирались жить вместе — в большой квартире на десятом этаже в новом доме, с видом на Крылатские холмы. С панорамным остеклением, с просторными эркерами, с высоченными потолками, в доме со всеми приметами нового времени, которые даже тошно описывать, сидя в тридцатиметровой квартире нашей старой доброй панельки и глядя, как кто-то резво мчится в светлое капиталистическое будущее, в которое я, несмотря на свою прекрасную должность в ТАСС, с большим трудом могла бы втолкнуть одну Варьку. А сама бы уж как-нибудь — с томиком Волошина, заложенным на одной и той же любимой странице уже много лет, с душой бывшей пионерки-комсомолки и двумя костюмами от итальянских кутюрье, малоизвестных в самой Италии, я пребывала бы рядом, жила бы дальше счастливо и спокойно. Мне вполне подходит ездить на троллейбусе и писать вполне честные статьи о славных служителях муз, и чуть менее честные — о тщеславных малообразованных политиках…

Все это было бы, если бы Варин папа, с которым мы дружили семь долгих лет, пока росла Варя, и еще семь лет до этого, вдруг не сделал мне предложения.

Поздним ноябрьским вечером Александр Виноградов, вечный мой любовник, он же единственный враг и лучший друг, а также законный Варин отец, пришел к нам домой, лег на ковер, позвал к себе Варьку, обнял ее и, не дозвавшись меня из кухни, прокричал на всю нашу маленькую квартиру:

— Милые дамы, я пришел к вам, чтобы сообщить пренеприятное известие! Вам придется теперь жить со мной! Всю оставшуюся жизнь! Собирайтесь! Покупайте платья белые для свадьбы, платья черные для приемов у нефтяных и колбасных магнатов и трусы пляжные для карибских пляжей! Также приглашаю безотлагательно посетить баню на моей даче! Она же отныне — и ваша! В этой связи совершеннолетние могут являться туда голыми и абсолютно счастливыми!

Я застыла с куском пиццы на лопатке, которую на скорую руку разогревала внезапно свалившемуся на ночь глядя Виноградову.

— Ленка! Не слышу громкого «ура»! Прись сюда, будь так любезна, оставь там всю эту ерунду! На новой квартире поставишь себе печь-скороварку! Варвара Александровна, а вы-то чего притихли? Хотя бы вы проорали троекратное «ура», а? Три-пятнадцать!

«Ура» Саша проорал один, в тишине замершей квартиры. Для верности он спел еще куплетик «Шаланды полные кефали…» и замолчал. Я пришла, села перед ним на диван и спросила:

— А если я тебе отвечу: «Ой, моряк, ты слишком долго плавал»?

— Ерунда! — ответил Александр Виноградов и приподнялся, чтобы притянуть меня на ковер. — Иди-ка к нам, морячка. Ты заслужила отдых. Ты будешь теперь холеная и ленивая, и сытая, и… еще не знаю, какая. Какой хочешь, такой и будешь. Давай, найму тебе домработницу, садовника, шофера, вернее, шофершу, садовницу, и еще кого? Всё к вашим ногам.

— А что, собственно, случилось? — спросила я, пытаясь понять, насколько пьян Саша. — Ты резко разбогател?

— Я давно разбогател, ты же знаешь.

Саша, судя по всему, был пьян в меру.

— Ты разочаровался в свободной любви? Или ты едешь послом в Мавританию, и тебе нужна семья для дипломатического статуса? А может, ты просто проспорил или проиграл свое холостяцкое счастье?

— А! — Виноградов вытянул перед собой руки и хрустнул суставами. — Ой, как обидно, когда девушка высокая и фигуристая, а такая дура. А если она к тому же ваша избранница… Хотите мое мнение? Вам надо меньше писать глупостей и больше варить борщей на телячьем бульоне. Я просто хочу с вами жить. С тобой, Ленка, и с моей любимой единственной дочерью Варварой. Не порть мне настроения. Дай лучше поесть. Чего-нибудь повкуснее. Креветки подойдут. Знаешь, как моя мама готовит? С чесночным соусом? Не знаешь, конечно. Ну, любое давай. И пошарь там сбоку в холодильнике — водка моя осталась?

Я пожала плечами:

— Я вообще-то твоей водкой ложки протираю. Для дезинфекции. И всякое другое.

— Ой-ёй! — застонал Виноградов, и стал целовать Варьку, которая лежала у него на плече, поглядывая на меня счастливыми глазами. — А всякое другое, — он понизил голос, — это какое?

— Варька, а ну-ка отлипни от этого человека, — я подергала ее за ровную ступню с папиным оттопыренным большим пальцем. — Он ни уши, ни руки не помыл, лезет с ребенком обниматься.

— Ребенок — это ты, моя красота, — пояснил Саша и смачно чмокнул Варьку в ухо. — Сейчас вот как съем с майонезиком! — вспомнил он шутку, которую всерьез воспринимала маленькая Варя и закрывала ручонками лицо, слыша эти слова.