Наступило время второй перемены блюд. Одетые в длинные желтые туники слуги внесли на широких подносах новые яства: гостям был подан суп с яйцами и лимонами, пироги с миногами, тушенные в меду каплуны, жаренная на вертелах баранина и большие пироги из слоеного теста, начиненные рубленым мясом голубей, приправленным перцем, сахаром и корицей. Местная кухня бесстрашно смешивала сладкое с острым, жирное с пряным, и даже превосходное кипрское вино слегка отдавало неведомыми травами.

Уильям де Шампер не привык к подобному изобилию. Вскоре он уже не мог проглотить ни крошки и только дивился аппетиту кое-кого из вновь прибывших крестоносцев. Правда, многие, как и он, уже насытились, а Иоанна и его сестра смаковали охлажденный шербет, [106] оживленно беседуя с Гвидо де Лузиньяном.

Что ж, златокудрый, атлетически сложенный король Иерусалимский всегда пользовался вниманием женщин. Но, прислушавшись к беседе, Уильям с удивлением обнаружил, что дамы ведут совсем даже не светскую куртуазную игру с красивым рыцарем, а серьезно и со знанием дела расспрашивают его о торговле в Леванте. Даже его легкомысленная сестрица выслушивала ответы Гвидо с глубоким вниманием.

— Торговля всегда была основой благоденствия моего королевства…

«Для начала тебе бы следовало вернуть его», — печально подумал Уильям, делая знак кравчему добавить воды в кубок, на дне которого оставалось немного сладкого кипрского вина. Он не мог позволить себе ничего лишнего, чтобы ненароком не бросить тень на палестинский Орденский дом, и уж тем более на глазах у недавно прибывших тамплиеров. И без того кое-где ходила уничижительная поговорка — «пьет, как храмовник», — и давать почву для злословия мирян он не намеревался. Все дело в зависти — многие завидуют богатствам ордена Храма, даже не догадываясь, какую кровавую и жестокую цену приходится платить его рыцарям за право зваться лучшими воинами христианского мира.

Уильям встряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и принялся слушать Гвидо. Тот по-прежнему обращался к дамам:

— Шелка, пряности, пурпур из Сидона, мыло, хлопок, выделанная кожа, стекло, восточные ковры и дивные благовония, — это лишь краткий перечень товаров, которые вывозились из гаваней, расположенных на побережьях Иерусалимского королевства. А из Европы итальянцы везли к нам железо и коней, шерстяные ткани и древесину, которой здесь крайне мало. Купцы из Венеции, Пизы и Генуи, проложившие пути по всему Средиземному морю, весьма способствовали развитию нашей торговли, а это, в свою очередь, наполняло казну Иерусалима. У нас всегда находились средства на постройку замков и поддержание дорог в проезжем состоянии. С тех пор, как доблестные рыцари ордена Храма и ордена Святого Иоанна покончили с разбойниками-бедуинами, паломники и торговые караваны могли ничего не опасаться. И уж поверьте мне, любезные дамы, даже наши мусульманские подданные нисколько не жалели о том, что живут в христианской стране, где царят мир и порядок. Наши сарацины без всякой радости ждали прихода султана Саладина, ибо он объявил их всех изменниками и крайне жестоко обошелся со своими единоверцами. Поэтому многие из них сражались на нашей стороне.

— Неужели же вы, сир, — взволнованно спросила Иоанна, — осуществляя правосудие в Иерусалиме, не делали различий между христианами и неверными, не признающими истину Спасителя?

— Так повелось еще со времен правления Готфрида Бульонского, — ответил Гвидо, и Уильям по звуку голоса догадался, что тот улыбается. — Вам, недавно прибывшим из краев, где повсюду слышится колокольный звон, кажется странным, что мы позволяем муэдзинам во всеуслышание восхвалять Мухаммада. На первых порах и мне это казалось странным. Но затем я понял, что государю в этой земле не так важна вера подданных, как то, чтобы они исправно пополняли его казну и содействовали благоденствию Палестины.

Далее Гвидо поведал дамам, что Иерусалимское королевство прежде состояло из графств и княжеств, поэтому складывалось впечатление, что оно весьма велико. Однако со всех сторон его окружали враждебные правители-иноверцы. Пока они ссорились между собой, королям Иерусалима удавалось использовать эти внутренние противоречия, но затем к власти пришел Саладин. Он начал завоевывать мусульманские страны одну за другой, но долгое время остерегался крестоносцев, и в Иерусалиме родилась надежда, что у султана слишком много врагов среди единоверцев, чтобы рисковать выступить против рыцарей Креста. Тем не менее Гвидо укрепил пограничные крепости своей державы и предоставил новые льготы духовно-рыцарским орденам, чтобы те пребывали в силе и ни в чем не нуждались. Ибо именно тамплиеры и госпитальеры составляли главную мощь Иерусалимского королевства, а не своевольные палестинские бароны.

— Между тем и в орденах, и в отрядах баронов всегда имелись воины-иноверцы, так называемые туркополы, — продолжал Гвидо, — которые были готовы сражаться за нас, лишь бы их семьям дозволяли по-прежнему жить на наших благодатных землях.

— И вы решились на них положиться? — всплеснула руками Иоанна Сицилийская. — Воистину вы заслужили понесенное вами поражение! А могли и окончательно погубить свою душу, потворствуя гнусным язычникам!

К удивлению Уильяма, за Гвидо вступилась Джоанна:

— Не будьте так строги к нашему мужественному королю Гвидо, мадам. Ведь философ Абеляр [107] учил: христианину подобает проявлять терпимость ко всякому разумному верованию.

Иоанна тут же резко возразила, заявив, что учение Абеляра осуждено Церковью. А Уильям лишь усмехнулся, когда Джоанна напомнила сестре Ричарда, что настоятелю аббатства Клюни удалось примирить Абеляра со Святым престолом и тот удалился в монастырь, где спокойно дожил свой век. Иоанна не нашлась что на это возразить и отвернулась, словно утратив интерес к беседе.

Тем временем по знаку короля танцовщики-греки исчезли и на середину зала вышел стройный белокурый юноша с лютней в руках. Сидевший рядом с Уильямом Робер де Сабле шепнул ему, что перед ними — Блондель, любимый трубадур английского Льва.

Голос у Блонделя и впрямь оказался ангельский. Перебирая струны лютни, он запел: