Это показалось маршалу вдвойне странным. Выяснив, что сестра и ныне находится там, он решил, что настало время для откровенного разговора.

Джоанну он обнаружил в одной из боковых часовен церкви Святого Лазаря. Некоторое время Уильям наблюдал за сестрой из-за колонны, не решаясь прервать ее молитвенный экстаз, и его поразила та неистовая сила, с которой она взывала к Богу. Быстрых негромких слов ее молитвы он не мог расслышать, да и не стремился — грешно вмешиваться в молитву. Но когда Джоанна уронила голову на ступень алтаря и несколько раз с силой ударилась о холодные камни, он понял, что молодая женщина на грани умоисступления, и бросился вперед, чтобы остановить ее.

— Не прикасайтесь ко мне! — яростно выкрикнула она, вырываясь, и лишь через какое-то время узнала брата. — Что тебе нужно, Уильям? Оставь меня!..

Ее лицо было искажено, волосы растрепались, губы искусаны до крови. Но де Шампер не отпускал ее до тех пор, пока сопротивление сестры не ослабело, и она беззвучно разрыдалась, повиснув у него в руках.

Уильям внезапно ощутил нежность, доходящую до боли, но голос его прозвучал сурово:

— Сейчас ты пойдешь со мной, Джоанна. Так надо! Повинуйся мне…

При выходе из-под сводов церкви на них обрушилась слепящая жара. Даже полотняные навесы над первыми этажами домов не давали прохлады, а плиты мостовой были так горячи, что обжигали ноги сквозь подошвы сапог. Однако Джоанна, следуя за братом, куталась в длинное покрывало, словно в ознобе.

Жара немного отступила, когда они оказались в квартале госпитальеров. Каменные крестовые своды, высоко вознесенные на толстых колоннах, не пропускали сюда раскаленных лучей дневного светила. Где-то журчала вода, повсюду гуляли сквозняки, а за арками, занавешенными тканью, располагались раненые и выздоравливающие крестоносцы.

Братья-госпитальеры — люди исцеления и войны. То тут, то там в полумраке под тяжелыми сводами виднелись группы рыцарей и сержантов — тех, кому за пределами этих стен и галерей предстояло не только помогать и лечить, но и проливать кровь — свою и чужую. Сновали орденские братья-монахи, все в черном, с белыми крестами на груди, разнося целебные снадобья, попадались и женщины-госпитальерки — молчаливые, прячущие лица под покрывалами, подобными монашеским. Из одной галереи доносились страдальческие стоны, в других слышалось ржание коней и лязг железа, бродили торговцы-разносчики со своими лотками.

За пределами квартала госпитальеров обоих вновь окутала жара — но ненадолго. Новые своды — и темные накидки сменились белыми плащами с алыми как кровь крестами.

Джоанна, до сих пор казавшаяся ко всему безучастной, замедлила шаг.

— Мне дальше нельзя, — глухо проговорила она, окидывая взглядом рыцарей-тамплиеров, всем своим видом выражавших неодобрение при виде проникшей в их владения женщины.

— Со мной можно, — сухо уронил маршал, не оборачиваясь, и она последовала за ним, покорная и подавленная.

Де Шампер произнес несколько слов, и суровые длиннобородые воины в белых плащах расступились. Лес колонн, несущих на себе серые каменные своды, уводил их все дальше, пока они не миновали перекинутый через ров мост к Темплу. Рыцари, охранявшие вход, также не стали задерживать маршала и его спутницу. Тем более что в орденском замке сейчас обитали не только тамплиеры: там и сям попадались воины с австрийским орлом на туниках, пробегали латники с гербом маркиза Монферратского, оживленно сновали бургундцы, но больше всего здесь было рыцарей в голубых накидках с французскими королевскими лилиями.

Джоанна снова замедлила шаг. В Темпле находится резиденция короля Франции и его свиты. Неужели брат ведет ее к Филиппу, чтобы она принесла извинения? Или… нет, она не могла думать об Уильяме скверно — его недаром прозвали «честью ордена», он не способен на низость. Но ведь и он заинтересован в том, чтобы убедить Филиппа остаться в Святой земле. Слишком высоки ставки. Да и кто она для него? Недаром Уильям при всяком удобном случае подчеркивает, что он орденский брат, а не брат какой-то там Джоанны де Ринель.

Однако она не стала задавать вопросов. Зачем? Слишком мало осталось в этой жизни вещей, которые могли бы волновать ее по-настоящему. После того, что она поняла в порту Лимассола, ее мир изменился. Прежний, приветливый и понятный, исчез, и все вокруг стало иным. Теперь Джоанне требовалось только одно — найти в себе силу и смирение, чтобы принять уготованную ей страшную участь: заживо разлагаться от проказы.

Уильям де Шампер миновал ряд внушительных переходов, а затем поднялся по винтовой лестнице, проходившей в толще стены. Они оказались в небольшом укромном помещении. Единственное окно было забрано ставнем, свет проникал только в небольшое ромбовидное отверстие.