Губы офицера, словно чужие, медленно произнесли:

— Только что… Павла Степановича не стало…

Было одиннадцать часов семь минут утра.

Наступила тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно, как где-то вдалеке, на Корабельной раздавались редкие одиночные выстрелы. Сотни людей, обнажив головы, с трудом сдерживая слёзы, крестились. И вдруг кто-то, не выдержав, зарыдал во весь голос. Повсюду послышались всхлипывания. Суровые, мужественные, они оплакивали своего адмирала, свою надежду и опору. Человека, ставшего руководителем обороны не по назначению, а по незримой воле всех этих людей…

На следующий день Севастополь прощался с адмиралом.

В небольшом зале первого этажа поставили гроб, обитый золотой парчой. Нахимов был покрыт боевым флагом с линейного корабля «Императрица Мария», под которым одержал победу при Синопе.

К дому покойного без конца подходили люди. Солдаты и матросы прибегали сюда хоть на минутку, чтобы поклониться праху Павла Степановича. И тут же возвращались на бастионы.

Нахимов… Его узнавал в лицо каждый мальчишка, о нём рассказывали легенды, к нему обращались за помощью в самые тяжёлые минуты жизни. Он был своим адмиралом. Умереть за него каждый почитал за честь. Весь адмиральский оклад он раздавал матросам и их семьям, раненым в госпиталях. За несколько дней до гибели пришёл царский указ о награждении Павла Степановича значительной денежной выдачей ежегодно. Он с досадой сказал: «Да на что мне деньги? Лучше бы они мне бомб прислали!»

Врач, который лечил Нахимова, говорил, что его напряжение во время обороны было настолько нечеловеческим, что «замолкни в сию минуту осада, и это так или иначе было бы последним днём адмирала. В течение всей многодневной битвы Павел Степанович почти не снимал мундира. Спал по три часа в сутки.

… Бесконечная траурная процессия подходила к собору, заложенному прошлой осенью. Там были похоронены рядом со своим учителем Лазаревым адмиралы Корнилов и Истомин. С этого дня Владимирский собор становился вечным пристанищем четырёх замечательных флотоводцев — Собором Четырёх Адмиралов.

Молчат бастионы. В море — угрюмые силуэты вражеских кораблей. Траурный перезвон колоколов и тихая, печальная музыка… На город наплыли тучи, и только кое–где сквозь них пробивается солнце.

Молчат и серые горы с батареями врага. С этих батарей, подошедших к городу вплотную, как на ладони видна вся процессия. Враги могли её расстреливать беспощадно. Но и враги молчали. В это утро они не сделали ни одного выстрела, отдавая дань уважения великому воину.

Повсюду, куда ни глянь, груды догорающих развалин, искорёженные металлические столбы, развороченные мостовые. Ветер разносит по улицам серую золу, обгоревшую бумагу, грязную дранку. Деревья вырваны с корнем, и лишь могучие столетние тополя упорно сопротивляются смерти: чёрными вершинами упёрлись в дымный небосвод, печально раскачиваются в такт.

Ни громкого возгласа, ни детского смеха. Лишь изредка можно увидеть, как, пробираясь сквозь завалы, по служебным своим надобностям спешит солдат или матрос.

Иногда прогромыхает телега со снарядами, прокатится подвода с ранеными или убитыми.

Дороги не расчищают — все силы отданы бастионам. Живы будут бастионы — жив будет город.

За время последних боёв на Шварц–редуте вышло из строя больше половины артиллеристов. Оставшиеся в живых ветераны под огнём обучают новичков стрельбе из пушек. Новички — это вчерашние артельщики, каптенармусы, повара, мастеровые.

Коля Пищенко, чёрный от гари, охрипшим голосом даёт наставления коку.

— Я вам так скажу, — веско произносит мальчик, — для пушки самое главное — пыж вогнать потуже.

Видно, на всю жизнь запомнилась парню отцовская наука!

Кок почтительно кивает головой.

—…ежели будет зазор, плюхнется «лохматка» за вал — не далее. Кому польза? — поднимает палец юный наставник.

— Кому? — заворожённо переспрашивает кок.

— «Кому, кому»! Знамо дело — Пелисье! — снисходительно поясняет мальчик.

— А вчерась Пелисье разорвало на клочки, — неожиданно сообщает кашевар. — Нема больше нашего горлана.

Кок приподнял руку, чтобы перекреститься, но на миг задержался. «Подобает ли молиться господу богу за петуха убиенного? Животная ведь?» Но, поразмыслив, всё же перекрестился. «Петух — то ж божья тварь, и греха в этом нету!»

— Пелисье? Нашего?!

— Нашего. Того б, французского, складнее было. Да где его уцепишь? По блиндажам тот Пелисье ховается.

Колька помрачнел. Ему жалко весёлого петуха, ради которого рисковал жизнью.

— Сховать получше не смогли, — укоряет он кока, — в нашу «фурлыгу» засадили бы, может, и не прихлопнуло тогда!

— Да разве уцелеет ноне кто на бастионе? — рассудительно отвечает кашевар. — Люди гуртом гибнут, это тебе не какая-то там животная!.. Ложись! — неожиданно кричит он и бросается на землю.

Рядом громыхнула бомба. У соседней пушки кто-то вскрикнул и сразу же замолчал — видно, убило.

Кока и Николку обсыпало землёй. Кашевар ощупал себя — как будто цел!

— Живой? — толкнул он Кольку.