Нофрет сомневалась во всем, ничего не понимала, боялась что-либо предпринять. Она могла бы отказаться от участия в заговоре апиру — ибо это был заговор, злейшее предательство, и, если о нем станет известно, она умрет, и смерть ее не будет легкой. Она могла бы считать, что страхи ее госпожи напрасны и ей нечего бояться; после смерти господина Аи царица оплачет супруга, примет в мужья его наследника и по-прежнему будет царствовать — в полном здравии, невредимая и забывшая свое горе.

Можно было надеяться на такое, но Леа видела совсем иное, а в своем народе она считалась провидицей. Леа видела безжалостного солдата, живущего только ради власти, которую мечтает заполучить. Хоремхеб овладеет несчастной помешанной царицей, использует ее, даже будет хорошо к ней относиться, пока она служит его целям, но, в конце концов, когда жена окажется неспособной дать ему наследника, он избавится от нее и возьмет себе другую, которая родит ему сына. Возможно, он даже будет по-своему любить Анхесенамон, но любовь для такою человека значит слишком мало по сравнению с жаждой власти.

Нофрет видела его истинную сущность. Много лет назад она подслушали тот разговор в храме Амона, видела выражение его лица, когда он принес голову и руки царевича Зеннанзы. Хоремхеб не скрывал, каков он на самом деле.

Но, даже если она склонится к подобным мыслям, то, что ей предстоит сделать, чудовищно. Анхесенамон никогда не согласится быть кем-то другим, кроме царицы. Ею она живет, ею и умрет. Она ни за что не пойдет по пути своего отца. Этот путь не для нее.

Если Леа и Иоханан имеют такие намерения, Нофрет заставит себя подчиниться их воле. Девушка настаивала, что ей нужно время, чтобы поговорить со своей госпожой, постараться убедить ее. Но глядя на Анхесенамон во время придворных приемов, увенчанную золотыми перьями, сжимающую скипетр, она видела лишь женщину, блуждающую среди зарослей тростника на берегу реки в поисках невозможного.

Анхесенамон обратилась из царицы в помешанную и не слышала Нофрет. Сегодня она пронеслась по городу на своей колеснице карьером, ничего не замечая на своем пути, а потом помчалась прочь — в Красную Землю, в пустыню, мерцающую под безжалостным солнцем. Нофрет держала зонтик от солнца, ветер рвал его из рук, и она чуть не вылетела из-за него из колесницы. Стражники отстали, их кони не могли догнать стремительных лошадей царицы. И даже они устали: их шкуры потемнели от пота, из серебристых стали синевато-серыми.

У Анхесенамон еще оставалось немного здравого смысла: она не спеша, постепенно замедляла бег лошадей, пока они не перешли на шаг. Бока их дымились, с них стекали пот и пена. Царица медленно развернула колесницу. Они двинулись обратно в город, по дороге встретив стражу с запыхавшимися, хромающими лошадьми. Стражники в доспехах шли пешком, ведя коней в поводу, чтобы облегчить вес колесниц.

Анхесенамон на них даже не взглянула. Взгляд царицы был устремлен на городские стены, на ворота, распахнутые для ее въезда. Нофрет задумалась, что же она видит: приветствие, угрозу или просто границу, которую нужно пересечь.

Невозможно было понять, о чем она думает. Когда-то Нофрет знала или умела догадаться. Сейчас в сердце своей госпожи она не видела ничего и вообще ничего, кроме бога апиру, которому не могла поклоняться, поскольку это был не ее бог. Он маячил перед глазами, как столб огня, требовал, чтобы она совершила то, против чего восставала каждая крупица ее ума и здравого смысла, потому что это было безумием и в случае неудачи грозило смертью. Но, даже если она не…

Нофрет трусила. Она никогда не думала, что сможет признаться себе в этом, но похитить свою госпожу и унести в Синай, где ее ждет отец, а с ним и его Бог, и народ, который он сделал своим, она не могла.

Анхесенамон поручила колесницу и лошадей слугам и направилась в купальню, чтобы смыть с себя пыль и пот после этой сумасшедшей гонки. На щеке у нее была кровь от камня, то ли вылетевшего из-под колес, то ли брошенного кем-то и городе, — Нофрет не знала и вспомнить не смогла. Она осторожно обтерла кровь, пока Анхесенамон сидела неподвижно, даже не спросив, глубока ли рана и может ли от нее остаться след. Ранка была ничтожная, всего лишь царапина, но женщина в своем уме, красивая и знающая о своей красоте, хотя бы поинтересовалась.

Царица заторопилась уходить почти сразу же после ванны. Нужно было еще идти на прием, но она отказалась надеть парадное платье, выбрав самое простое, полотняное, — немногим лучше, чем носили служанки.

— Я должна посмотреть, — там, на реке…

Теперь Нофрет должна была идти следом. Но она не могла себя заставить. И впервые за долгие годы отправила за царицей стражника, приказав ни в чем ей не мешать, но в случае опасности защитить.

Это был отказ, полный отказ от всего, что хотела от нее Леа. Но все же Нофрет чувствовала, что поступила разумно — слишком разумно. Ничего непоправимого не произошло. Время еще было. Если предвидение правильно, Аи умрет еще не скоро.

Сможет ли Леа так долго ждать? А Иоханан, с его лицом апиру и спиной в шрамах — за ним, возможно, охотятся и могут даже убить за бегство со строительства гробниц в Фивах?

Они уйдут. Нофрет обретет спокойствие. Анхесенамон будет жить, если сможет. Нофрет станет охранять ее. Хоремхеб не опасен для царицы, пока жива Нофрет.

Анхесенамон вернулась с реки, с ногами, облепленными грязью.

— Она хотела влезть в воду, — доложил стражник.

— Она сказала, что видит лодку.