Медленно проходил час за часом. Каждое посольство выносило свои дары или дань, звучали речи, выражающие почтение по обычаю той или иной страны. Апиру, стоявшие в задних рядах, видели немного — лес колонн и головы стоящих впереди. В проход высунуться было нельзя: стражники не разрешали. Все должны были оставаться на своих местах, соблюдать порядок и ни в коем случае не возражать.

Нофрет не могла припомнить такой пытки, разве что в тот день, когда она пришла в Ахетатон среди дани, представлявшейся царю. Наверное, она уже позабыла, как муторно стоять в рядах придворных во время бесконечно долгих церемоний, или это выглядит совсем иначе, когда стоишь среди приближенных за спиной царя. Оттуда можно незаметно выскользнуть, не пререкаясь со стражей, отдохнуть, облегчиться, перекусить и вернуться незамеченным.

Царь мог себе это позволить, но явившиеся на прием — нет. Когда он выходил, все оставались стоять, голодные, мучимые кто жаждой, а кто наоборот — желанием освободиться от воды. Нофрет услышала за спиной шепот — похоже, это был Иегошуа — достаточно громкий, чтобы разнестись по всему залу: «О, боже, но мне надо выйти!»

Таким же хорошо слышным шепотом ему ответили: «Полей колонну. Никто не заметит».

Кто-то зашипел, призывая их к молчанию и, как надеялась Нофрет, удержав от святотатства. Она полагала, что это был Иоханан, но не стала оглядываться, чтобы убедиться в этом.

Она еще не видела царя, но, похоже, правитель был стар, поскольку отлучался достаточно часто. Время его отсутствия тянулось бесконечно. Нофрет задумалась, продолжаются ли суды над умершими так же долго, как здесь, среди живущих. Множество столпившихся людей, кошмарная вонь от пота, шерсти и плохо вымытых тел. Даже в таком просторном зале, за толстые стены которого не проникало солнце, людям в одежде жителей пустыни было слишком душно и жарко.

Нофрет не решалась хоть немного откинуть покрывало, хотя все ее тело отчаянно зудело. Стоявшие перед ними азиаты явно не отличались чистоплотностью. Боги сыграли бы с ней злую шутку, напустив на нее блох; она только недавно мылась.

Она покосилась на своих спутников. Старейшины собрались в кружок. Некоторые тихонько похрапывали. Молодые стояли, и среди них Моше, опиравшийся на свой посох, и Мириам. Все они, казалось, впали в транс от бесконечного ожидания, даже молодежь, хотя у Иегошуа вид был несколько свирепый.

Если кто-либо из них и наблюдал за происходящим, то его внимание уже давно рассеялось. Что будет говорить и делать Моше, не знал никто, даже он сам. Моше полагал, что бог наставит его. Но вполне могло оказаться, что бог намеревается выдать его в самом сердце царства, которым он некогда правил, перед лицом нового царя.

Нужно было бежать, пока не поздно — или остаться на постоялом дворе, откуда еще можно было попробовать ускользнуть. Здесь такого шанса не оставалось. Все двери охранялись. Бежать было некуда, кроме как мимо царя.

В конце концов они медленно продвинулись на середину зала. Постепенно Нофрет смогла рассмотреть всех высокопоставленных вельмож — множество сверкающих рядом — и всю их прислугу, начиная от маленьких нагих служанок и кончая величественными управляющими. У нее было время — намного больше, чем хотелось бы — рассмотреть и лица. Многие были ей знакомы, многие — нет. Некоторые еще совсем молодыми состояли при дворе Тутанхамона. Но новый царь привел к власти своих друзей и сторонников. Эти люди были слишком низкого происхождения или слишком не в чести, чтобы пользоваться влиянием при Тутанхамоне.

Сам царь сидел на возвышении, на месте, до боли ей знакомом. Его трон был новым, но стоял там же, где стояли все троны с тех пор, как Мемфис был лишь деревней на берегу реки. Трона для царицы рядом не было. Царица Рамзеса умерла, другой он не взял, хотя говорили, что наложниц у него много. Так же, как и дочерей, большинство которых стояли среди наиболее приближенных, а одна, самая старшая, только чуть дальше, чем юный и на удивление привлекательный сын. По возрасту женщина вполне могла быть его матерью, но никто никогда не говорил, будто это она родила своему отцу сына.

Оба они были весьма похожи на царя. Нофрет мало знала его, больше по имени, чем в лицо. При Хоремхебе он звался Па-Рамзесом и был одним из приближенных военачальника, таким же самолюбивым, как и его господин. Порывшись в памяти, она вспомнила, что он был главным строителем в Дельте, много сделавшим, чтобы основать новые города и обновить старые.

Должно быть, Рамзес был ненамного моложе Хоремхеба. Он казался таким же старым, как Аи, когда тот принимал две короны, и очень располнел, как многие египтяне к старости. Однако, по обычаю, царь должен был носить одежды, требовавшие молодого тела, чтобы хорошо выглядеть. Слуги сделали, что могли; подпоясали его туже и выше, чем обычно, и обвешали массой украшений — браслетов, запястий, широким, словно нагрудник полководца, ожерельем. Но ничто не могло скрыть пухлости его тела, узловатых вен на руках, сжимающих посох и плеть.

Напоследок Нофрет заглянула в его лицо. Знакомая царственная маска под двумя высокими коронами, белая внутри красной. Лицо, раскрашенное, как у женщины, тяжелое от белил, глаза густо подведены колем и малахитом… Она увидела тяжелые челюсти, опущенные уголки рта, глубокие складки, видные и под краской.

На своих изображениях царь выглядел намного красивее. Но так было со всеми царями, кроме Эхнатона, который мятежно гордился своим уродством.

Азиаты, наконец, вручили свои дары и произнесли речи, длинные и витиеватые. Среди речей царь зевнул: аккуратно, замаскировав зевок наклоном головы, но Нофрет еще с юности научилась распознавать все царственные уловки. Если бы нынешний правитель родился царем, он бы лучше умел это делать и был тоньше в таких хитростях.