— Ложь, — бормотала царевна. — Бог лжет. А если он лжет и мне? Как мне разобраться? Вдруг он убьет меня?

— Постараюсь не допустить этого, — мрачно сказала Нофрет.

Царевна обернулась и взглянула пристально. Нофрет поразилась. Она думала, что девочка не замечает ее, но эти глаза, окруженные темными тенями, были пронизывающе ясны и прекрасно все видели.

— Что ты можешь сделать? — спросила царевна.

— Все, что в моих силах, — ответила Нофрет.

— Зачем? Ты же меня не любишь. Если я умру, ты сможешь бежать.

— Куда мне бежать? Назад в Хатти, пешком, одной и без одежды?

— Ты совсем меня не любишь, — повторила царевна.

— Какая разница? Я давно твоя служанка, но разве тебя волновало, что я о тебе думаю?

— Да. Я хочу, чтобы ты перестала меня ненавидеть.

— Я никогда не ненавидела тебя.

— Ты ненавидишь нас всех. Я вижу, как ты на нас смотришь, как убегаешь к своим апиру. Они тебе больше по вкусу, чем мы, потому что у них такая одежда, бороды, и от них пахнет козлом?

«Это от горя», — сказала себе Нофрет. Горе и злость бьют в одну мишень, которая не знает, как правильно отбиться.

— У меня нет к тебе ненависти, но я не могу восхищаться твоим отцом, за то, что он сделал. Да, я убегаю от этого, но возвращаюсь же.

— Потому что тебе некуда больше деваться.

— Царевна, — устало сказала Нофрет. — Ваше высочество. Ты ищешь хорошей ссоры? Думаешь, это поможет вернуть Мекетатон?

На мгновение Нофрет показалось, что госпожа бросится на нее. Но царевна не двинулась с места, даже не взглянула на Нофрет, продолжая неотрывно глядеть на яростный блеск солнца.

— Лучше бы я умерла вместо Мекетатон.

— Нет, — возразила Нофрет. — Лучше бы Мекетатон вовсе не умирала.

— Я хочу… — царевна зажмурилась. Из-под ее век покатились слезы. — Я хочу, чтобы никто не умирал! Почему это случилось с ней? Мы все волновались за Меритатон. Никто не заметил, что Мекетатон плохо. Почему мы не заметили? Почему никто ничего не сказал?

Нофрет пыталась, да ее не слушали. Но она не стала говорить этого сейчас.

А госпожа сидела и плакала, закрыв глаза, медленно раскачиваясь, назад и вперед, назад и вперед, как вчера ее отец, стоявший на коленях у тела Мекетатон. Казалось, девочка так же, как и он, не замечает, что делает.

Нофрет свернулась клубочком на прежнем месте, молча, не в силах помочь ничем, кроме своего присутствия. Может быть, и этого достаточно. Или вовсе не имеет значения?

Дочь Меритатон жила и крепла, а сама она постепенно набиралась сил, хотя и медленно. Медленно от горя. Шесть дочерей Эхнатона и Нефертити были шестью опорами, на которых держался мир Ахетатона — так говорилось в песнях. Теперь одна была сломана, и остальные зашатались, готовые упасть.

Царица-мать Тийа прибыла вниз по реке из Фив, чтобы разделить с детьми их горе. Она привезла с собой царевичей — Сменхкару, который стал еще красивее, и Тутанхатона, уже достаточно большого, чтобы служить Богу в храме, и страшно гордого этим. С их появлением дворец ожил, и Нофрет показалось, что в черноте скорби появился просвет.

До приезда Тийи Нофрет не замечала, насколько заброшен дворец. Она не знала прежде, в какой незаметной, но крепкой узде царица должна держать прислугу, управляя хозяйством царского дома. Когда умерла Мекетатон, Нефертити просто перестала замечать кого-либо и что-либо, кроме своих живых дочерей и той, которая умерла. Она не замечала даже мужа. Слуги говорили, что царь каждую ночь проводит с госпожой Кийей. Некоторые рассуждали, что, раз Нефертити так погружена в себя, Кийа сможет забеременеть и родить царю сына.

Прибытие Тийи не удалило Кийю из царской постели — она сама позаботилась о том, чтобы царь получил такое хорошее утешение, — но слугам стало некогда предаваться сплетням. Царица Нефертити управляла с мягкой непреклонностью воды. Царица-мать Тийа была как железо или камень тверда, беспощадна, но справедлива в оценках.

Нофрет изо всех сил старалась держаться скромнее, исполнять свои обязанности и не привлекать внимания царицы-матери. Она полагала, что это ей удастся, пока однажды утром, вернувшись после беготни по городу вместе с Иохананом, не нашла свою госпожу торопливо натягивающей платье с помощью одной из нянек младших царевен.

— Ты, — сказала Анхесенпаатон, как только Нофрет перешагнула порог, — пойдешь со мной.

У Нофрет даже не было времени привести себя в подобающий вид. Потная, в пыли, с обрывком шали, подобранным на базаре, девушка поспешила за царевной. По дороге она свернула шаль и повязала на голову. Несомненно, это выглядело слишком лихо и по-чужеземному, но ее госпожа ничего не сказала.

Тийа устроила прием в доме цариц, в зале, где царица предпочитала решать хозяйственные вопросы. Она сидела, маленькая и прямая, на золоченом кресле Нефертити с ножками в виде стволов папируса и резной спинкой, выложенной слоновой костью. Нефертити не нуждалась в подставке под ноги, хотя у нее она и была, вырезанная в виде букета лилий. На эту подставку сейчас опирались ножки Тийи в изящных сандалиях. Голову венчала корона из золотых перьев, а такого парика, как на ней, Нофрет прежде никогда не видела: свободно вьющиеся локоны, не черного, а прекрасного темно-рыжего цвета.