Шрифт:
Рыбий Пуп был раздавлен. Дернуло его укорять отца! Он бросился к Тайри и налетел на увесистую пощечину — из глаз посыпались искры, заломило зубы.
— Так боюсь, стало быть? — еле разжимая рот, спросил Тайри. — А ну, повтори!
Рыбий Пуп вскипел, но всего на мгновение. Он опустился на колени.
— Не надо, папа! Пожалуйста, — проговорил он сквозь слезы.
— Тогда возьми обратно, что сказал, — потребовал Тайри.
— Беру, пап. Прости меня!
— Ах ты, сопляк паршивый! — Тайри уже оправился от неожиданного удара и вновь почувствовал себя хозяином положения. — Ты не родился на свет, а я уже дрался с белыми. — Зная, что перевес на его стороне, Тайри был полон решимости сломить сына. — Сам еще теленок, молоко на губах не обсохло, а мне заявляет, что я боюсь.
— Я же извинился, папа!
— Что с того, что ты извинился. — Тайри презрительно скривил губы. — Ты попробуй-ка извинись с того света!
Рыбий Пуп не находил больше слов. Он не сумел держаться как мужчина перед белыми и не умеет держаться как мужчина с родным отцом.
— Я отвечаю за тебя, — назидательно выговаривал ему Тайри. — И видит Бог, я исполню свой долг. Вырастешь — сам начнешь заботиться о себе, а пока ты у меня будешь ходить по струнке. Ха! Чего ж ты сидишь ревешь, если ты такой умный!
— Не кричи на меня так, папа! Пожалуйста!
— Молчать, сказано!
— Хорошо, пап, — всхлипнул он.
— А теперь вставай!
— Ага. — Ничего не видя от слез, Рыбий Пуп поднялся на затекшие ноги.
— Или мы с тобой сегодня поймем друг друга, или… Говори — будешь ты меня слушаться, нет?
— Буду, папа, даю слово. Что ты мне скажешь, то я и сделаю. — Это была безоговорочная, позорная капитуляция.
— Говори, кого ты наслушался?
— Никого, папа. Ты о чем?
— Правду говори, а то убью!
— Да никого же. Ей-богу, не вру!
— Про куманизмне болтал кто тебе?
— Да нет.
— Откуда ты взял тогда, будто я боюсь?
— Не знаю. Я сам не знал, что говорил…
— Будешь слушаться меня, Пуп? Даже когда не поймешь, для чего я тебе велю что-то?
— Да, папа.
— И без никаких рассуждений?
— Да, папа. Без рассуждений.
— Добро, сын. Может, мы с тобой и поладим. — Тайри вздохнул. — Теперь сходи умойся, руки вымой, а то вон весь в пыли да в грязи. Пойдешь со мной. С сегодняшнего дня ты у меня станешь мужчиной. Ну а сперва надо поесть…
— Да, пап.
XVI
Угрюмый, несчастный, он нарочно тянул время в ванной комнате. Он отдал свою судьбу в отцовские руки, и теперь его грызла ненависть к себе. Обвинение в трусости, брошенное Тайри, было попыткой вернуть чувство собственного достоинства, которое он потерял в тюремной камере, и вот это обвинение рикошетом ударило по нему самому, оглушив его, сорвав с него все и всяческие покровы. Ох, убежать бы куда-нибудь, чтоб никогда больше не видеть отца! Но куда ему податься? Как жить?
— Готов, Пуп?
— Да, — сказал он, вновь заходя в контору.
— Ну пошли. — Тайри вывел его на улицу.
Кровавое солнце садилось за пыльные деревья.
— Мы сейчас домой, папа?
— Нет. Поужинаем в городе.
— Но мама будет…
— Она знает. Я ей позвонил. — Тайри был немногословен.
На «Птичьем дворе», у Франклина, Рыбий Пуп ел копченую грудинку с молодой брюквой и кукурузным хлебом, запивая холодной пахтой, потом отдал должное персиковому пирогу и кофе.
— Ну как, подкрепился? — не поднимая на него глаз, спросил Тайри, сидящий напротив.
— Да, папа.
Когда они вышли, уже совсем стемнело. Рыбий Пуп молча шагал за Тайри, еле сдерживаясь, чтобы не попроситься домой, сославшись на усталость.
— Куда это мы, пап?
— Иди, не разговаривай, — буркнул Тайри, ведя его по крутой улочке на Фордов бугор.
Через десять минут они уже стояли в темноте на вершине бугра. Внизу, помигивая желтыми огоньками, раскинулся, насколько хватал глаз, город Клинтонвиль.