Я ощутил шероховатые и осторожные, словно кошачий язычок, прикосновения его кисти, обводящей мои щеки, затемняющей бороду.

Он коснулся моих глаз, и они открылись. Сначала левый, потом — правый, мгновенно.

Сознание включилось сразу и четко — никакого плывущего тумана, как это бывает при внезапном пробуждении. Я тоже пристально вглядывался в его темные глаза, сосредоточившиеся на моем лице. Он держал кисть бережно и мягко, словно перо, и ноготь его большого пальца отливал радужным спектром присохших красок.

Он стоял, любуясь мной.

— Да! — вздохнул он наконец.— Они правы! Вот — линии вины, стыда, ужаса, и все они сходятся у этих властно притягивающих глаз. Но взгляд их прям и тверд, и они не боятся света,— продолжал он,— Они не дрогнут! И в этом взоре — вся дерзость и боль Люцифера. Он не отведет этих глаз, когда придет время обмакнуть хлеб в вино... Бороду надо сделать покраснее,— добавил он.

— Но ненамного,— сказал я.

Он прищурился:

— Хотя и не слишком.

Он нежно дунул на мое лицо, затем закрыл меня занавесом.

«Сеанс через пятнадцать минут, — подумал он.— Придется прерваться».

Он мерил шагами студию здесь же, рядом. Я почувствовал, как он закуривает.

— Миньон придет в десять.

— Миньон сейчас придет,— сказал я.

— Да. Я покажу тебя ей. Ей нравятся картины, а эта — лучшее из всего, что мне до сих пор удавалось. Она не подозревает, что я способен на такое. Я покажу ей это. Она, конечно, не разбирается в искусстве...

— Ода.

Я услышал, как в дверь постучали. Он впустил ее. Я почувствовал, что он возбужден.

— Вы всегда приходите вовремя,— сказал он.

Она засмеялась, и смех ее прозвучал мелодично, словно перезвон дорогих часов.

— Всегда,— сказала она,— и до тех пор, пока портрет не будет закончен и я не смогу взглянуть на него. Я очень трилежна.

«Она уже улыбается так, словно глядит с портрета,— размышлял он, вешая ее пальто.— Сейчас она сидит в темном кресле. Темном, как ее волосы. Зеленый твидовый костюм и серебряная брошь. Почему она не надела бриллиантов? Они ведь у нее есть».

— А где бриллианты? — спросил я.

— А где бриллианты?

— Что? A-а, моя брошь...— Она коснулась ее, бросив взгляд на свою юную грудь.— Вы ведь еще не писали портретов до сих пор, не так ли? Я же позирую сейчас для уютного домашнего портрета, который будет висеть в гостиной у камина, а не для иллюстрации рассказика о фамильном состоянии, украшающего обложку модного журнала. Поэтому я и решила надеть что-нибудь простое.

Она опять улыбается. Насмехается надо мной?

— А что это у вас там закрыто покрывалом?

Она подошла к холсту.

— О,— сказал он скромно, в радостном трепещущем предвкушении,— Это, право же, пустяк.

— Позвольте мне взглянуть.

— Прошу вас.

Зашуршал занавес, прикрывавший холст, и я взглянул на женщину.

— Господи! — воскликнула она.— «Последняя вечеря» Питера Хелзи. Боже, да ведь это прекрасно.— Она отодвинулась еще дальше, пристально всматриваясь.— Он глядит так, словно вот-вот выйдет из рамы и еще рад предаст Его.

— Это так,— скромно сказал я.

— Пожалуй, верно,— заметил Питер.— Довольно занятный экземпляр.

— Да,— сказала она.— Я никогда раньше не видела столь точно подобранных красок. Глубина, переплетение тонов — он весьма необычен.

— Он и должен быть таким, — ответил художник.— Он сошел к нам со звезд.

— Со звезд? — недоуменно переспросила она.— Что вы хотите этим сказать?

— Пигмент, послуживший для его создания, я перетер из упавшего метеорита, который обнаружил нынешним летом. Мне сразу же бросилась в глаза краснота камня; к тому же оказалось, что размеры позволяют засунуть его в багажник.

Она изучала мое лицо на холсте.

— Для столь прекрасной картины вы создали ее невероятно быстро.

— Нет, какое-то время я носил это в себе,— сказал он.— Я ждал, пока у меня сложится совершенно четкое представление о том, каким он должен быть. Этот красный камень подсказал мне решение — это случилось как раз на той неделе, когда вы начали позировать мне. Стоило мне только начать, и дальше он фактически нарисовал себя сам.

— Он смотрит так, будто всем этим наслаждается,— засмеялась она.