Рианта вздохнула:

— Мстить некому. Катабах использовал то искусство, каким владел, чтобы сдержать этих созданий. Он сдерживал их, пока мы не проскользнули в сад и не скрылись в хижине. Он убедился, что мы в безопасности. Он воздвиг, по его словам, какую-то преграду. Мы были заперты внутри, но в безопасности от Мастера.

Он истратил все свои силы, весь свой малый дар. Износился. Другой причины я не мог придумать. И Рианта подтвердила, что я прав.

Она сказала:

— Свет вдруг потух в нем. Искра погасла. Он смотрел на меня и хмурился. Я коснулась его, и он был холодным. Он покачал головой, повернулся и ушел. Что-то в нем остановилось. То, что он сделал, защищая нас, оказалось для него непосильным делом. Оно сломало, разбило его. Иди, Мерлин, иди, ищи свои ответы. Еще будет время вспомнить Катабаха. А я должна дождаться Урту и того, что будет потом.

Она коснулась пальцем своих губ, потом — моих, повернулась и быстро убежала по тропе.

Я пошел на зов шепота сквозь щель в камне, вдоль земляного хода, уводившего в глубину. В первом зале лежали кости лошадей и оружие, прислоненное к выложенным камнем стенам. Клинки были цвета крови. Здесь не было света, но меня это уже не заботило: я прибег к свету воображения, чтобы увидеть все. Простая уловка, само собой. Мечи, копья, щиты, тонкий нагрудник из рога и кожи изысканной работы. И пять человеческих голов. Зал трофеев.

Второе помещение было таким низким, что мне пришлось нагнуться. Здесь было пусто, пахло гнилью и запустением, и сохранилось оно только благодаря заботе не знающего времени камня, создавшего зал, придавшего ему форму и поддерживающего эту земную полость. Здесь не было ничего, кроме масок: четырех личин, подвешенных к потолку на кожаных шнурках или тонких кованых полосках. Прикосновение разбило бы их. Личины были деревянными, покрыты цветной глиной, и, взглянув на них, я узнал состарившиеся лица юношей, с которыми некогда говорил в узкой лощине. Здесь были Кайлум, и Версиндонд, и Орогот. Но четвертая маска не имела лица. Она должна была изображать Радага.

Что сталось с Радагом?

Странное то было место! Оно намекало на прошлые радости и юный трепет; оно звучало предвкушением мрачного будущего. В нем не было воображения, но оно вмещало все, что можно вообразить и вызвать к жизни силой воображения. Безжизненное, но могущественное.

То было место остановки, малой смерти.

Быть может, оно предназначено было отразить тот миг в жизни каждого человека, когда восхищение перед чудом жизни покидает его, когда он оказывается пленником Срединного Царства между землей и звездами. Когда он не верит в себя. Когда ему приходится творить себя заново, признав, что орлиный взор, острый как заточенный клинок, видит лишь то, что хочет видеть, отыскивая легкую добычу, и что существует видение более широкое, чем нацеленный взгляд охотника, будь то крылатый хищник или умный алчный юноша.

Четыре маски — что же сталось с Радагом? — показывающие четырех друзей, четырех братьев, ключ к жизни в ее начале. Быть может, пустой маской Дурандонд хотел выразить свое понимание, что все в жизни лишь гладкий камень, пока встречный не оставит на нем свой знак.

Я ощутил покой этой комнаты и надолго задержался в ней.

Но, как с приходом дня, рано или поздно приходится шевельнуться, потянуться и жить дальше.

Дальше пришлось ползти по лабиринту коридоров, ведущих к погребальному залу. Никто не бывал здесь с той поры, как погребальные носилки с Дурандондом уложили на его колесницу. В свете воображения я увидел труп: он был укрыт плащом, ткань вытерлась до редкого сплетения нитей, не более скрывавших тело, чем сухожилия связывают кости. Останки пса лежали у его ног. В зал снесли вещи, которые он любил, и я призвал чары памяти, чтобы заставить их вновь засиять, засветиться эхом прежней жизни. Горшки, кувшины, шлемы, оружие, бочонки с мясом, травами, плодами и зерном. И короба, и лица детей, и резные изваяния женщин и стариков, и прекрасная статуя из светлой березы, изображавшая особенно красивую женщину, наверное, его жену Эвиан.

Тогда я призвал Морндуна и поднял мертвого правителя, наложив чары памяти на хрупкие осколки костей некогда гордого человека. Блеснул забытый дух жизни.

Дурандонд поднялся с повозки, взглянул на меня весьма сердито, как мне показалось, но потом как будто узнал и слабо улыбнулся.

Он встал, наклонив голову (потолок был низким, хотя непонятно, отчего это мешало ему, бестелесному в тот час), и прошел к дубовой скамье у восточной стены зала. Сел, склонившись вперед, сжав ладони и тяжело дыша.

— Так, снова ты, — прошептал Дурандонд.

— Снова я.

— Как давно это было?

— Давно. Очень давно.

Он помолчал немного и заговорил снова:

— Странная жизнь: сны и видения, за ними жизнь и действие, и снова сон, и снова видения. Странная штука — вечность. Сияние жизни в другом мире кажется чересчур призрачным. Слишком много света, слишком мало тени. Земля наполнена светом, но ложным светом. Мне больше нравится сон. Смертный сон. И большую часть своей смерти я видел хорошие сны. До недавнего времени. Правду сказать, когда ты разбудил меня, мне снился один из худших за последнее время снов. Мне снился Рив. Ты затем и пришел? Чтобы спросить меня о Риве?

— Я хотел узнать о Дедале и как ты попал на Альбу.

Он смотрел на меня, его лицо омрачилось.

— О Дедале?

— Это очень важно.

Он обдумал мои слова и коротко кивнул:

— Сколько ты мне дашь?

— Не слишком долго. Прости. Удерживать тебя здесь обходится дорого. Я должен сохранить как можно больше жизни. Я должен сохранить силу. Моя тень протянулась далеко во Времени. Ты это знаешь. Еще в первую нашу встречу ты глумился над этим.

— Я не глумился. Зачем бы я стал глумиться? Я прошел долгий путь, чтобы найти тебя. Может, я тебя дразнил?