Надо сказать, подстраховка исполнителя дублером тоже входила в план, разработанный Тиоракисом. Вот только он не рассчитывал быть исполнителем. Во всяком случае, при таком раскладе, какой сложился теперь.

Внешне Тиоракис продолжал оставаться спокойным. Некоторую внутреннюю натянутость «товарищи по борьбе», разумеется, почувствовать могли и, наверное, даже почувствовали, но вряд ли обеспокоились: в конце-концов далеко не всякий с легким сердцем и несмятенной душой способен взрывать живых людей… Особенно, по первому разу.

А вообще, он чувствовал какую-то телесную отупелость. Как-будто его всего обкололи анестезирующим средством.

Временами Тиоракису все еще казалось, что он сможет под каким-то благовидным, с точки зрения боевиков, предлогом уклониться от участия в убийстве. Однако, любое рассуждение возвращало его к тому, что тем или иным образом спасая жизни жандармов, (которые сейчас, наверное, завтракают последний раз в своей жизни перед тем, как в последний раз отправиться к уже ожидающему их автобусу, который последний раз вывезет их за ворота семейной казармы) он, Тиоракис, обрекает на смерть несравненно большее число людей, которым неизбежно придется погибнуть, потому что все тот же Тиоракис, приложивший столько сил, набивая баскенские арсеналы взрывчаткой, не сделает того, ради чего ему все это было позволено, — не нанесет удара по штабу ФОБ. Да и отвести удар от жандармов вряд ли удастся. У Крюка — резервный пульт.

«Сдать Крюка прямо сейчас? — мелькнула на какое-то мгновение мысль в голове Тиоракиса — Как!? Руки ему заламывать? Это вряд ли… Такая здоровая скотина! Скорее он меня заломает. Кинуться к полицейскому? «Дяденька, хватайте террориста!» Глупее не придумаешь. Прежде всего потому, что Крюк грамотно держит дистанцию, и любая попытка моего контакта с представителем власти будет им совершенно правильно оценена. Но даже если и получится, — это, в любом случае, провал. Полный провал всей операции. «Фронт» закопается еще глубже, и все жертвы, которые уже положены на алтарь поставленной цели, окажутся совершенно напрасными… Что? Что делать?..»

Выйдя из трамвая в Старом городе недалеко от площади Четырех Святых, он направился к стойке уличного телефона, накрытого стеклянным навесом и, как было предусмотрено планом, уселся на находившуюся рядом лавочку. Ему в голову пришла отчаянная мечта: эх, если бы какая-нибудь болтливая дура да заняла сейчас телефон минут на сорок! Причем не просто дура, а скандальная дура, чтобы никакие доводы и просьбы освободить средство связи на нее не действовали! Тогда он не сможет получить финишную информацию, и акция, глядишь, отложится, а там — видно будет… Нет! Стойка свободна, и в такую рань никто не собирается занимать ее хотя бы на минуту.

Раздался резкий звонок, которым были снабжены вызывные устройства всех уличных телефонов. Тиоракис нехотя (со стороны, казалось — спокойно) поднялся и зашел под навес.

«Все идет по плану. Точка номер одиннадцать. Как понял?» — услышал Тиоракис голос Вагда и глухо отозвался: «Понял. Одиннадцать», — после чего мембрана телефона пропела ему отбой.

«Позвонить? — опять мелькнуло у него в мозгу. — Это все равно, что просто уйти. Вон, Крюк стоит в десяти метрах, делает вид, что изучает витрину… Куда ни кинь — везде клин, то есть, провал. А путь к победе, если она вообще возможна, только через убийство…»

И тут ему в голову пришло некое решение.

«Можно попробовать свести к минимуму число жертв… А может быть, и вовсе их избежать…. В одиннадцатой точке это, пожалуй, возможно, если взорвать бомбу в то, и только в то мгновение, когда кабина автобуса с жандармами едва поравняется… Нет! За полсекунды до того как она поравняется с местом закладки… Тогда основная энергия взрыва ударит в моторный отсек и даже у водителя, который окажется прикрытым всем этим железом, будет шанс (хотя бы только шанс!) остаться живым… В то же время никакая сволочь не сможет сказать, что я не захотел взрывать жандармов.»

Тиоракис ускорил шаги. Теперь он хотел поскорее прибыть на место, чтобы успеть получше осмотреться и приготовиться.

Довольно широкая для Старого Города улица в этом месте пролегала в выемке, когда-то прорытой специально для нее в теле небольшого, вытянутого почти точно с юга на север, плосковерхого холма.

В совсем древние века язычники выбрали свободную от растительности каменистую плешь этого поднятого места для своего капища, потом здесь было погост, куда население округи свозило подать в пользу владетеля здешнего феода, потом тут образовался конский торг, затем — просто базар, заваливавший своими отбросами наступавшие со всех сторон кварталы подраставшей столицы… Около ста лет назад городской магистрат, не без нажима, правда, со стороны Его Императорского Величества Дворцовой канцелярии, ликвидировал оказавшееся почти в самом центре города отвратительного вида торжище — царство воров, источник вони, питомник крыс и тараканов…

Освободившуюся территорию, опять же, учитывая эстетические воззрения императорской семьи, заботившейся о пристойном виде своей столицы, не стали отдавать под застройку, а учредили на ней небольшой, но довольно милый парк, который с тех пор так и назывался — Парк-на-Холме.

Улицу, разрезавшую холм и парк поперек почти посередине, с двух сторон ограничивали довольно высокие, наверное, в полтора человеческих роста, подпорные стенки, выложенные живописным «камнем-дикарем». В нескольких местах с поднятых по отношению к улице парковых лужаек сбегали к вымощенной гранитными торцами проезжей части широкие и спокойные каменные ступени…