Шрифт:
Он проснулся, помешал в печке, чтобы она пожарче разгорелась, оделся и вышел из часовни. Только что пробило шесть часов, а в это время года заря занималась здесь не раньше восьми, однако ночь была достаточно светлой, чтобы тот, кого страх или отчаяние выгнали из дома, мог совершить прогулку, и ноги вынесли Роджера на горную дорогу и оттуда понесли вверх и вбок по каменистой тропинке между черными стенами отвалов и дальше, пока в серой пустоте между ночью и днем он не остановился, глядя на море, спокойное, гладкое, простиравшееся перед ним то ли в последнем затухающем свете звезд, то ли в первых проблесках рассвета. Все застыло в неподвижности. Так же как сотни лет назад, лежали один на другом пласты сланца; лежало море, широкое и плоское, дарующее свой простор всем странникам, которые когда-либо жили и будут жить, и высилась черная, полная загадок гора — отвал. Роджер стоял, не двигаясь, глядя вниз, пока глаз не начал различать неясно обозначившиеся очертания крыши. Гэрет и мать целы и невредимы; они спят там, и ничто им не грозит. Страх улегся. Но Роджер еще не мог заставить себя уйти отсюда. Он прирос к месту и все стоял, а на небе медленно разгорался рассвет, и за его спиной над горами от проникшего откуда-то света заголубела полоска неба, и на склонах зазеленела трава, и беленые стены гэретовского дома смело выступили из мрака, и наконец желтый квадрат света вспыхнул в кухонном окне. Гэрет проснулся; он поставил на огонь чайник, затем приготовит себе и матери чай, наденет свою рабочую одежду для предстоящего нового дня… Дик Шарп еще не одержал решительной победы, и этот сон не имеет, в сущности, никакого отношения ни к Гэрету, ни к его матери — это просто крик из прошлого, еще один отпавший струп его старой, незаживающей раны.
Первый день рождества занялся в белом льдистом тумане. Роджер шагал по дороге в дому Гэрета; бутылки оттягивали ему карманы. Туман заволакивал все вплоть до самого неба, и низко над землей висел красный диск солнца. Даже вершины гор едва проступали в тумане.
Роджер отворил калитку, прошел поляну и постучал в дверь. Было одиннадцать часов. От тщательно обдумал время своего прихода — ему хотелось успеть помочь по хозяйству и вместе с тем явиться не слишком рано в праздничный день, когда приятно подольше поваляться в постели. По-видимому, он рассчитал правильно: Гэрет в рубашке, но уже чисто выбритый и причесанный, тотчас отворил дверь.
— С веселым рождеством, — торжественно произнес он.
— И вас также, — сказал Роджер.
Он вошел в дом. Мать сидела на своем обычном месте. На ней была все та же толстая коричневая кофта, но поверх нее она накинула на свои широкие костлявые плечи красивую шаль с бахромой и тонкой ручной вышивкой. Быть может, эти сотни стежков были положены когда-то, полсотни лет назад, ее собственной терпеливой рукой; быть может ее глаза, когда они еще не утратили остроты зрения, часами любовно разглядывали этот узор.
— Nadolig Llawen [48] , — сказала она.
Роджер почувствовал себя на седьмом небе. Ее валлийское приветствие и эта вышитая шаль еще больше подняли его настроение. Да, конечно, это будет памятный день.
С этой минуты все трое разговаривали только по-валлийски.
«Садитесь», — скомандовал Гэрет, пододвигая Роджеру стул.
Жарко, весело пылал очаг. Огонь разожгли здесь по меньшей мере часа два назад.
«Но я хочу помочь», — запротестовал Роджер.
48
Веселого рождества (валл.).
«Составьте матери компанию — это и будет ваша помощь. Доступ в кухню закрыт для всех. Я готовлю сюрприз и, пока не подам на стол, вы не узнаете моего секрета».
Роджер повесил пальто, охотно предоставив Гэрету быть командиром на своем корабле, и хотел было сесть. Но сначала (почему бы нет?) достал бутылку вина — превосходного сухого вина, на котором он остановил свой выбор, тщательно обследовав запасы лучшего винного торговца в округе.
«Вот для начала — чтоб промочить горло. Его надо остудить, так я вынесу наружу».
Гэрет взял бутылку, подержал в своей лапище.
«Вино? Хм», — произнес он.
«Мне хотелось принести чего-нибудь», — сказал Роджер просто.
«Я-то больше насчет пива. Но отступить от своих привычек иной раз тоже неплохо. Я припас две-три бутылки пива и, сказать по правде, уже откупорил парочку, пока возился на кухне, готовил овощи. Если начну мешать, как бы вам не пришлось укладывать меня в постель».
Гулкие раскаты смеха выплеснулись из его широкой грудной клетки.
«Все повара пьют, — сказал Роджер. — Жар плиты выгоняет из них градусы потом».
Он отворил дверь и выставил бутылку наружу, в туманную прохладу. Одинокая ворона спорхнула с ветки, оглядела бутылку и улетела, разочарованная.
Роджер захлопнул дверь, подошел и сел возле матери. Гэрет уже скрылся на кухню, плотно притворив за собой дверь.
«Мистер Фэрнивалл?» — сказала старая женщина.
«Я здесь».
«Хочу попросить вас об одолжении».
Мгновенно, как бы в предчувствии чего-то Роджер ощутил легкий укол там, где в прошлое посещение крепкие старые пальцы матери впились в его колено, настойчиво требуя, чтобы он поведал ей о тревогах сына. Однако на этот раз в ее поведении не было ни беспокойства, ни настойчивости, а скорее какая-то торжественная величавость.
«В столе есть маленький ящик».
Роджер поискал, нашел ящик.
«Да», — сказал он.
«Пожалуйста, откройте его и скажите мне, что там лежит».
Он выдвинул ящик и достал два объемистых круглых шуршащих свертка. Что это — марлевые бинты? Нет, бумажные ленты, черт побери!
«Гэрет ничего не принес, чтобы украсить комнату, — сказала старая женщина, с улыбкой глядя в огонь. — Верно, решил, что это ни к чему, поскольку я все равно не увижу, а его такие вещи не интересуют. Но когда я в последний раз была в лавке с Малдвином аккурат в канун сочельника, там сказали, что у них остались две большие связки бумажных лент, которые теперь уже никто не купит, и не хочу ли я взять их в подарок. Я, понятно, сказала — хорошо, возьму. Я подумала, что это большая любезность с их стороны, они же могли убрать их на склад до следующего рождества».