— Да какие там вопросы, — махнул рукой Александр, — думал, что больше ты меня удивить не сможешь — ошибался, как видишь. Великий сыскарь в тебе заживо погиб. Представляю — если бы ты работал в ментовке, всех бы пересажал.

— Ну, это ты загнул через край, — засмеялся Михайлов, — преступность — явление социальное и одними тюремными методами ее не искоренить. Конечно, уровень преступности снизился бы, пусть и намного, но искоренить, — он снова засмеялся, — не-е-е-т.

Николай Петрович пододвинулся ближе к селектору и попросил Вику приготовить кофе, посидеть вместе с ними. Она почти сразу же вошла с четырьмя чашечками, видимо предугадала, что кофе потребуется.

— Знаете, Александр Анатольевич, Коленька, наверное, думал, что я откажусь с вами кофе выпить, первый раз пригласил меня к себе в кабинет.

Она, расставляя чашки, улыбалась какой-то светлой улыбкой, и в кабинете становилось уютнее и теплее. «Словно солнышко из-за тучки выглянуло», — подумалось Александру.

— Ты, друг любезный, уважай невесту на работе, — попросил он Михайлова, — гайки-то поменьше закручивай.

Вика присела в кресло, взяла свою чашечку и задумалась на мгновение, а потом неожиданно сказала каким-то тихим и необычным голосом:

— А мне больше нравится слово жена… Скоро матерью стану, — она нежно и осторожно погладила свой живот.

— Ну, Николай Петрович, друг любезный, этого я тебе простить не смогу: такую новость от меня скрыл, — Александр погрозил ему пальчиком, но Михайлов только рассмеялся в ответ.

— А я знаю, Саша, как получить твое прощение быстро и в полном объеме, не прилагая, так сказать, никаких усилий.

— Тебе трудно не верить, доктор, наверное, невозможно даже, но и прощать я тебя просто так не собираюсь, не-е-ет, — он снова погрозил ему пальчиком.

Николай Петрович хитро улыбался.

— Не стану тебя разубеждать, Саша, мы с Викой хотели пригласить тебя в крестные отцы, но, видимо, другого придется подыскивать…

— Что вы, что вы, — замахал руками Александр, — прощаю, все прощаю, шантажист ты эдакий, — смеялся он, — кто хоть будет-то — мальчик или девочка?

— Коленька мой все знает: и мальчик, и девочка, двойня у меня! — смущаясь, радостно ответила Вика.

— Ну, вы даете, дом надо строить, — посоветовал Александр.

— Это хорошая мысль, я подъеду вечерком, обговорим, а сейчас извини, Саша, больные ждут.

Он остался доволен, что так удачно замотивировал свою будущую вечернюю поездку и вместе со всеми вышел из кабинета.

Раненого привезли в 15–30, раздели, и Светлана Ивановна сразу же вкатила его в операционную. Он действительно был плох и не дышал сам, Светлана поддерживала его жизненные силы «гармошкой», простеньким ручным аппаратом искусственного дыхания. Михайлов отправил ее назад, она вышла и видела, как майор попытался заглянуть в операционную, но уткнулся лицом в грудь охранника.

— Вам лучше подождать в той комнате, — охранник показал майору на дверь, но тот не среагировал на его слова, — в нашей клинике просьбы выполняются всеми и сразу, — уже настойчивее предложил охранник.

Майор махнул рукой и, не споря, вышел.

Михайлов оглядел больного и не удивился — ранение было в грудь, пуля вошла по центру и, пробив грудину, застряла в позвоночнике. «Видимо, ментам что спинной, что головной мозг — все едино», — подумал он, раз получилась такая путаница.

Николай Петрович опустил руку ниже, ближе к ране, пуля выскочила к нему на ладонь, следом брызнула струйка крови и сразу исчезла. Он переложил пулю в другую руку и стал убирать омертвевшие от удара ткани, рана постепенно затягивалась снизу и превратилась в рубец.

— Расскажи, что произошло вчера вечером, — приказал ему Михайлов.

Больной, не просыпаясь, начал говорить монотонным голосом:

— Мы поджидали машины, должны были приехать люди Олега и Вано после того, как они покончат с Графом. Машины зашли и перестреляли нас всех, а Вано с Олегом устроили бойню там, в доме, внутри посторонних не было.

— Ты кого-нибудь в лицо видел, узнал? — уточнил Михайлов.

— Темно было, но это точно олеговские и грузинские гориллы, в доме-то посторонних не было, я сознание не сразу потерял, слышал — кто же стрелял тогда там? Бром жив?

— Ты все расскажешь в милиции, все, что ты видел и знаешь, но не раньше семи вечера, будешь ссылаться на слабость и усталость. Про разговор со мной забудешь навсегда. Проснись.

Михайлов не ответил на вопрос больного, а тот таращился на него в недоумении: